Из шести мужей Людмилы Гурченко пятеро ушли потому что она так хотела. Она бросала режиссёров, писательских сыновей и даже Кобзона. И только один, тихий пианист Костя Купервейс, ушёл сам. Именно его она потом ненавидела сильнее всех.
Но чтобы понять, почему она не смогла ему этого простить, придётся вернуться на сорок лет назад, в оккупированный Харьков, к шестилетней девочке, которая пела немецкие оперетты за тарелку супа.
В 1973 году, летом, на репетиции программы «Поёт товарищ кино» тридцатисемилетняя звезда похвалила двадцатитрёхлетнего пианиста из джазового оркестра.
Костя Купервейс покраснел до ушей и не смог выговорить ни слова. Она пригласила его в пресс-бар гостиницы «Россия» (тогда в Москве шёл кинофестиваль), и через пару недель они снова увиделись на «Мосфильме». Купервейс вспоминал потом в интервью каналу «Россия 1», как это было.
— Люся говорит: «Пойдём кофейку выпьем». Ну, я пошёл...и на двадцать лет.
Читатель, не будем торопиться с этими двадцатью годами. Для начала стоит разобраться, что за женщина позвала мальчишку-пианиста на кофе и почему ни один мужчина до него не смог рядом с ней удержаться.
Маленькая Люся (так её всю жизнь звали близкие) родилась 12 ноября 1935 года в Харькове, в квартире на Мордвиновском переулке. Отец Марк Гаврилович, баянист из смоленских батраков, был старше матери почти на двадцать лет. Мать Елена Александровна происходила из дворян (о чём молчали всю жизнь).
Когда началась война, Марк Гурченко ушёл на фронт добровольцем, хотя имел и непризывной возраст, и инвалидность после шахты.
Люсе было шесть. Мать не умела жить без мужа, боялась всего. Девочка стала кормилицей: ходила к немецкой части, пела арии из фильмов Марики Рёкк и танцевала перед офицерами. Те бросали ей остатки еды.
По воспоминаниям самой Гурченко из книги «Моё взрослое детство», она видела виселицы на центральной площади и машины-душегубки у балкона их дома. Балконы она ненавидела потом всю жизнь.
Отец вернулся в сентябре 1945-го. Люся обожала его до последнего дня, и вот в этом обожании, читатель, кроется разгадка всех её браков.
Папа был весёлый, громкий, с баяном наперевес, с говорком («дочурочка, якеи рыбки!»), и рядом с ним маленькой Люсе было не страшно ничего.
Все мужчины, которых она потом выбирала, измерялись одной меркой. Меркой Марка Гавриловича. И ни один не дотянул.
Первый муж, режиссёр Василий Ордынский (1953 год, Люсе восемнадцать), был старше на двенадцать лет. Она надеялась, что он станет её «персональным режиссёром», но когда худсовет завернул её пробы, а Ордынский не стал спорить, Гурченко подала на развод.
Брак не продержался и полутора лет.
Второй, Борис Андроникашвили, сын репрессированного писателя Бориса Пильняка, был красив и образован. Гурченко, по собственному признанию в книге «Аплодисменты», чувствовала рядом с ним свою необразованность, но старалась изо всех сил.
Родилась дочь Мария (5 июня 1959 года), а Борис ей изменил и вскоре ушёл (позже, уже после развода, у него начнётся пятилетний роман с Нонной Мордюковой). Когда Людмила через полтора месяца после родов вернулась с дочкой в Москву, её никто не встретил на вокзале. Так она поняла, что второго брака тоже больше нет.
Третий, Александр Фадеев-младший (приёмный сын знаменитого писателя), красиво ухаживал и водил в рестораны. А потом сам стал пропадать в ресторане ВТО. Гурченко назвала этот брак ошибкой.
Весёлого во всём этом, конечно, мало. Три мужа за десять лет, дочка на руках, карьера после «Карнавальной ночи» (1956) пошла на спад, а впереди ждал четвёртый, самый громкий.
С Кобзоном они познакомились в 1967-м, после показа «Шербурских зонтиков». Расписались спонтанно. Приехали на гастроли в Куйбышев, а администратор гостиницы отказалась дать им общий номер без штампа в паспорте. Наутро отправились в загс. Выяснилось, что у Гурченко в паспорте не хватает страниц (она их вырывала после разводов).
Подруга актрисы Татьяна Бестаева позже скажет журналу «7 дней», что с Гурченко мало было дружить, ей нужно было служить. «А служить всю жизнь не выдерживал никто».
Кобзон служить не собирался. В одном из интервью, пожав плечами, он обронил.
— Характер у неё был мужской.
А она, по её собственным словам, хотела его «перестроить». Две бури под одной крышей, и все три года, что они были вместе, скандалы с битьём посуды, ревность с обеих сторон, и при этом Кобзон на пике славы, а Гурченко почти без ролей.
В 1970-м Кобзон изменил ей с подругой Бестаевой. Гурченко отправила телеграмму:
«Горбатого могила исправит».
Ответ был коротким.
«Каким был, таким и останусь».
Она не простила его до последнего дня. Через много лет они столкнулись за кулисами. Гурченко, не останавливаясь, процедила сквозь зубы.
— Ненавижу!
Кобзон усмехнулся ей вслед.
— Значит, всё ещё любишь.
Читатель помнит, что в том же 1973 году, когда она пригласила Купервейса на кофе, не стало её отца. Марку Гавриловичу было семьдесят пять.
И двадцатитрёхлетний пианист, робкий и преданный, стал для Люси тем, кого она потеряла. Купервейс потом вспоминал, что через год она ему сказала: «Ты заменил мне папу». И все двадцать лет звала его папой. Они не регистрировали брак. Когда он заговорил о загсе, Гурченко покачала головой.
— Расписываться не будем. У меня места в паспорте больше нет.
Эти восемнадцать лет стали лучшими в её карьере.
Именно рядом с Купервейсом она снялась в «Сибириаде», «Двадцати днях без войны», «Вокзале для двоих», «Любимой женщине механика Гаврилова» и «Любови и голубях».
Константин стал её аккомпаниатором и администратором, да ещё секретарём в придачу. Расписывался в дневнике дочери Маши, ходил на школьные собрания. Отец Купервейса (прошедший Холокост, потерявший всех родных в концлагере) считал, что сын в этих отношениях «кролик». Но Костя оставался.
А вот теперь, читатель, мы добрались до главного.
К середине 1980-х Гурченко стала срываться. Едкие замечания в адрес родителей Купервейса, колкости, которые, по его словам, «впивались в сердце, как занозы».
Подруга Бестаева (да, читатель угадал, именно она) говорила, что Гурченко восхищалась мужем, но подспудно, сама того не замечая, превращала его в «обслуживающий персонал». Купервейс пытался спасти отношения и даже отдалился от собственных родителей. А потом встретил другую женщину, Наташу.
— У тебя кто-то есть? - спросила Гурченко напрямую.
Он кивнул. Реакция, по воспоминаниям Купервейса, была «ужасной».
Психиатр, к которому Константин обратился после разрыва, сказал прямо:
«Она старше и сильнее. Когда вы сошлись, она остановила вас в развитии. Вы перепрыгнули свой возраст и сразу стали взрослым».
Инструменты остались у бывшей жены. Костя какое-то время работал «челноком», потом играл в ресторане «Арбат».
А Гурченко через двадцать лет после разрыва, глядя в телекамеру, бросила:
«Обмылок! Никто не смеет так поступать со мной! Надо уметь быть благодарным за то, что тебя вынули из грязи и сделали человеком».
Купервейс долго ломал голову, за что его так. А потом, по собственному признанию в журнале «7 дней», догадался:
«Гурченко считала, что я её собственность, а собственность не может уйти от хозяина».
Не скрою от читателя, что Людмила Марковна нашла-таки мужчину, которого не бросила и который не ушёл. Сергей Сенин, продюсер из Одессы, был моложе на двадцать шесть лет. По свидетельству журнала «Караван историй», Сенин отмечал, что Гурченко «никогда не занималась поиском мужчин, она всю жизнь искала только отца».
Все двадцать лет совместной жизни она каждый день вспоминала Марка Гавриловича и звала Сенина «папой». А он её звал «доченькой» (каково, при разнице в двадцать шесть лет!).
30 марта 2011 года, вечером, они пили чай и обсуждали документальный фильм, в котором она незадолго до этого снялась. Ей стало плохо. Людмилы Марковны не стало в тот же вечер. Она прожила семьдесят пять лет.
* * *
А как вы думаете: Купервейс был прав, что ушёл? Или всё-таки предал?