Валентина сидела на втором стуле за кассой, слюнявила палец, листала ведомость.
— Нин, у тебя по восьмой позиции ноль шесть не сошлось. Я с утра тебе говорю.
— Я пересчитала, Валь. Там двести шестьдесят две купюры. Не ноль шесть, а шесть. Шестая пачка.
— А написала — ноль.
— Я перепишу.
Нина переписала. Валентина смотрела, не уходила. Пятница, полшестого. Через стекло — обычная пермская пятница: август, жарко, пыль с «Парковый Сити».
— Ну, с отпуском, Нин.
— Ага.
— Три недели — это ж месяц почти.
— Почти.
— Куда?
— Дача. Косьва.
— Одна?
— Одна.
Валентина хмыкнула. У Валентины муж, двое сыновей, двое внуков, отпуск был в июне — десять дней всей семьёй в Анапу. Валя в банке двадцать пятый год, знает про всех всё.
— Ну ты там смотри. Одной не скучно.
— Не.
— Отдыхай тогда.
— Отдохну.
Нина сложила резинку в ящичек, щёлкнула замком кассы, отдала ключ старшей. Спускалась по лестнице, несла сумку с тапками и термосом. Подумала, не зайти ли в «Магнит» у дома. Решила — завтра.
У подъезда встретила тётю Галю с четвёртого этажа. Та стояла с пакетом кефира и разговаривала сама с собой — привычка.
— Нин, в отпуск?
— В отпуск, теть Галь.
— Смотри цветы поливай, если хочешь, я могу.
— Да я дверь запру, я сама.
— Ну смотри.
Нина зашла в лифт. Нажала шесть. Лифт поехал, гудел. На площадке пахло чьим-то жареным луком.
Дома поужинала яичницей с хлебом. Сидела на кухне, ела медленно. Выключила плиту — и зазвонил мобильный. Кирилл. Московский, с кодом четыреста девяносто пять.
— Нин, здорова.
— Кир.
— Ты как?
— Нормально.
— Слушай, я к тебе с делом. У меня тут два месяца такого, что хоть в трубу вой. Голова — чугун. Отпусти на твою дачу дней на десять-двенадцать, а? Один буду. Я тихо. Косу возьму, траву скошу. Мне бы просто в сосны.
— Когда.
— С двадцатого. Двадцать второе суббота, я в пятницу прилечу. Пожалуйста, Нин. Мне больше некуда.
Нина помолчала. Она с понедельника двадцать второго в отпуске — то есть Кирилл два дня один, потом она подъедет, потом он уедет раньше. Ну так и быть.
— Ладно, Кир. Приедешь — ключи под кирпичом у калитки. Кирпич второй справа, с зелёной меткой краской.
— Нин, ты у меня святая.
— Не ври.
— Не вру. Спасибо. Я в субботу напишу, как добрался.
Положил трубку. Нина посидела, допила чай. Двоюродного брата не видела три года. Последний раз — на поминках общей тётки в Ильинском, он приезжал на один день. Тогда был худой, после развода со второй женой, переживал. Сейчас, судя по голосу, — пополнел, но бодрый.
Ночью подумала, что надо бы ещё Кириллу сказать — про соседей, чтобы не скандалил; про сухое дерево у задней стороны, которое может упасть, — но звонить не стала, решила написать утром.
В субботу она поехала на дачу сама. Пригородный автобус от автовокзала до Полазны, оттуда попутной «Газелью» до Косьвы. Час пятнадцать. За неделю её отсутствия ничего не изменилось — трава по колено, смородина как раз поспевала. Полила, проверила баню — топилась, набрала воды в бочку. Положила ключи под второй кирпич. Написала Кириллу: «Ключи там, Кир, веники на чердаке, вода в бочке, соседей сильно не тревожь, Палыч любит поговорить». Уехала обратно автобусом.
Три дня в квартире разбирала шкаф. Вытащила рубашки бывшего, шесть штук, две куртки, галстуки зачем-то. Рассортировала в два пакета — в «Буду детям» один, в мусор другой. Галстуки — в мусор, зря хранила. Даже не знала зачем. Просто шкаф был большой.
На третий день в квартире стало тихо, как осенью, хотя был август. Нина почистила плиту содой, прошлась по полу тряпкой. Разобрала тумбочку с документами — нашла квитанции за свет десятилетней давности, копии выписок из сберкнижки. Выбросила всё, что старше трёх лет. Кухня стала как новая — пустовато и легче. На лестничной клетке соседи с четвёртого хлопнули дверью, ушли на работу, потом ещё кто-то, потом стало совсем тихо.
Кирилл писал с дачи бодро.
«Нин, баня огонь».
«Смородина твоя кончается, не сердись, мы с Палычем тёплого пива банку одну на двоих вечером съели».
«Трава скошена на треть. Доделаю».
«Сосед поставил пиво, нормальный мужик».
Нина отвечала: «Угу». «Ладно». «Не сердись на меня, что смородина». Не сердилась.
В четверг Кирилл позвонил.
— Нин, ты когда думаешь?
— В субботу. Часам к двум. Автобусом через Полазну.
— А давай я…
— Что.
— Давай я на тебя шашлычков. К приезду. Отметим твой отпуск. Всё за мой счёт, я мясо заказал, в субботу подвезут.
— Ты в Косьве мясо заказал.
— В Полазне. У меня знакомый. Сам отвезёт.
— А зачем.
— Нин, ну стыдно у тебя две недели жить. Дай я хоть.
— Да не стыдно. Ну ладно.
— И я, так, ещё кое-кого позвал. Из местных. Палыча с женой, ну и там.
— Ну зови, ты ж там.
Она не придала значения. Палыч с женой были хорошие люди, они всегда приходили на её редкие шашлыки сами. Раз Кирилл за две недели подружился — пусть зовёт.
В субботу утром встала в пять. Автобус в семь десять. Собрала пакеты — крупы, муку, мыло хозяйственное, две банки тушёнки, бутылку подсолнечного. В Полазне зашла в «Пятёрочку», добрала: мясо на тушение, лука, сахар, берёзовый веник и пихтовый — в магазине хозтоваров рядом. На маршрутку, через двадцать минут — Косьва.
От остановки до участка пятьсот метров через сосновый лес. Шла не спеша, пакеты оттягивали руки. Авоська с пихтовыми вениками то и дело била по коленке. Суббота, тишина, пара машин у заборов, дымок от мангалов где-то. От её дачи — тоже дымок. Ну правильно, Кирилл раскочегарил уже.
Калитка была открыта. Поставила пакеты на землю у штакетника, выпрямилась, разогнула поясницу.
Во дворе были голоса. Кирилла узнала сразу — смеялся громко, с московским придыханием. Дальше — женский, спокойный. Ещё — мужской, редкий, короткий: «угу». Этот «угу» Нина тоже узнала.
Гена.
Она вошла во двор. Беседка стояла у яблони, справа от дома. Стол накрыт. Скатерть её клеёнчатая, в горошек. Салат в миске, колбаса нарезана, огурцы свежие, рюмки. В мангале угли. Шашлыки дымили. За столом — Кирилл в джинсах и футболке, с красным от загара лицом, Людмила, жена Гены, в синем сарафане, Гена, в клетчатой рубашке, при часах. Все трое обернулись.
Гена встал первым. Медленно. Тяжеловатый, с одышкой в последние годы. Встал, посмотрел на Нину. У него было такое лицо, какое бывает у человека, когда он только что понял, что над ним пошутили. Не со зла, но пошутили.
— Нин, заходи, родня! — Кирилл тоже встал, радостно. — Смотри, кого я к тебе зазвал. Посидим!
Нина не двинулась. Стояла у калитки, пакеты на земле.
— Нин, ну ты что. Заходи, всё готово.
Людмила смотрела в свою рюмку. Гена смотрел на Нину. Нина посмотрела на Гену. И между ними за эти несколько секунд проехала вся история.
— Гена, — сказала Нина. — Ты как тут?
Гена чуть сдвинулся.
— Кирилл позвал. Сказал, ты зовёшь.
— Я не звала.
— Я понял.
Гена сел обратно. Медленно. Посмотрел на свою тарелку, хотя там ничего не было, только маринованный огурчик.
Кирилл засмеялся, но тоньше, чем до этого.
— Ну ребят. Да какая разница, кто позвал. Сидим же. Нин, ты чего у калитки. Пойдём, шашлычки поспели.
Нина взяла пакеты, прошла к дому, занесла на веранду. Поставила у стены. Не разбирала. Вышла обратно. Села не за стол, а на скамью у бани, в двух метрах. Сняла кофту, сложила на колени.
— Я сначала подышу.
— Да ты проголодалась же, — засуетился Кирилл. — Иди.
— Я подышу.
Сидела на скамейке, смотрела на свой двор. Двор как двор. Трава скошена местами, местами нет. Яблоня старая, родительская ещё. Мангал, угли, дым. Людмила молча взяла шампур и стала снимать мясо на общее блюдо — быстро, хозяйственно.
— Нин, будешь? — Людмила спросила, не поднимая головы.
— Потом, Люд. Спасибо.
Кирилл налил Гене водки. Гена накрыл рюмку ладонью.
— Я за рулём.
— Да ладно тебе.
— За рулём, Кир.
— Я Людку попрошу — она тебя довезёт.
— Я за рулём, — повторил Гена и рюмку отодвинул дальше.
Сидели неловко. Людмила достала из сумки термос, налила себе и Гене в чайные кружки, которые привезла сама. Кирилл выпил рюмку один. Закусил огурцом.
— Ну, раз у нас такая компания, — сказал он. — Я хотел. У меня, короче, мысль.
Нина смотрела на него со скамьи. Гена тоже.
— Я, Ген, хотел с тобой на нейтральной территории. Не у тебя и не у меня. У Нинки-то — общая земля, все свои. Ты ж с ней не в ссоре, я с ней не в ссоре. Нинка тут, можно сказать, — Кирилл улыбнулся, — посол дружбы.
Гена ничего не сказал.
— Я знаю, что тогда было восемнадцать лет. Я тебя подвёл. Я не отрекаюсь. Но сейчас у меня есть тема. Настоящая. Поставщик в Казани, автозапчасти на япошек. Я ему доверяю, он мне с десятого года знакомый по автосервису. Нужен стартовый — и, Ген, я тебя не прошу на веру, я тебя как брата. Два миллиона. Под двадцать процентов с оборота, по-честному.
— Кир, — сказала Нина со скамьи.
— Погоди, Нин, я говорю.
— Кир.
Он повернулся.
— Ну что.
— Я ключи тебе давала под отпуск. А не под это.
Тишина. Где-то в лесу застрекотала сойка — короткая, одна.
— Нин. Ну ты чего. Ну как ты это. Братья ж сели — а ты.
— Я против, Кир, чтобы моими ключами вот так распоряжались. И моей беседкой. Я тебе дала пожить, отдохнуть. Ты мне сказал — я тихо, я один. Ты не сказал — я к тебе брата приведу, с которым у меня своё.
Кирилл сжал челюсть. Глотнул. Улыбнулся.
— Нин, ты родня.
— Я родня. Но я не хозяин тебе. И ты — не хозяин мне. Встань, собирай сумку.
— Нин.
— Собирай. Маршрутка через сорок минут. Я тебя до остановки провожу, чтобы ты не думал, что я шутки шучу.
Гена встал. Посмотрел на Людмилу.
— Мы тогда тоже.
— Ген. — Нина подняла голову. — Ты останься. Я утром блины сделаю. До Мотовилихи завтра доедете. Не сегодня. Сегодня долго.
Гена посмотрел на неё прямо. Впервые за — Нина быстро прикинула — шестнадцать лет прямо. Маминина семьдесят пятая в девятнадцатом, сидели час, и всё.
— Ладно, Нин.
Сел. Людмила села. Налила себе ещё чаю.
Кирилл постоял. Плюнул — не в переносном, а реально, себе под ноги, на щепки. Пошёл к дому. Нина встала со скамьи, пошла за ним.
На веранде Кирилл кидал в сумку — рубашку, зарядку, зубную щётку, свою футболку, которую стирал и не досушил, сырая ещё. Нина стояла у двери.
— Кир. Мясо, которое ты купил, я отдам Палычу на его внуков. Тебе в Москву везти не надо. Или забирай, только холодильника в дорогу у тебя нет.
— Забей. Ваше мясо.
— Ну, тогда моё.
— Нин.
— Да.
— Я к тебе как к сестре ехал.
— Приехал как к сестре, а устроил как не пойми кому. Сумку собрал?
— Почти.
Он застегнул молнию. Повернулся.
— Ты могла промолчать. Ты могла с Геной потом сама. Ты нас при Людке опозорила.
— Не я тебя опозорила.
Кирилл посмотрел. У него был вид, как у человека, у которого ещё не прошло удивление. Он не думал, что Нина так может. Правду сказать — и Нина сама не думала. Она всегда была — да что там, родня.
— Идём, — сказала она.
Прошли двор. Гена и Людмила остались за столом. Людмила махнула рукой им вслед, Гена кивнул. Нина с Кириллом вышли за калитку. До остановки пять минут пешком по песчаной дороге. Дошли молча. Маршрутка подошла минут через двадцать. Кирилл закинул сумку.
— Нин.
— Что, Кир.
— Деньги за мясо и продукты верну.
— Потом.
— Я через неделю.
— Через неделю — хорошо.
Сел на переднее, дверь закрыл. Маршрутка тронулась. Нина стояла у обочины, пока она не скрылась за поворотом. Потом развернулась и пошла обратно. По дороге, не доходя до участка, присела на бревно у чужого забора, отдышалась. Сидела минуту, две. Встала, пошла дальше.
Когда вошла в калитку, Людмила уже перемыла тарелки в тазу и расставляла на веранде. Гена чистил мангал — снимал остатки угля щипцами, ссыпал в ведро. Делал чужую работу.
— Я потом сама, Ген.
— Я ж не в первый раз у тебя, — ответил Гена. Не поднимая головы.
— В первый за шестнадцать лет.
Гена поднял голову.
— Чай получается так. Да.
Нина помолчала.
— Люд, я в дом. Сумки надо разложить.
— Давай помогу.
— Не, Люд, я сама. Ты отдохни.
Нина пошла в дом. На кухне разобрала пакеты. Крупы — в тумбочку. Масло — в буфет. Мыло — на полку за плитой. Мясо на тушение убрала в холодильник. Пихтовый веник повесила в бане на гвоздь. Берёзовый тоже. Заняло минут тридцать — всё, что обычно занимает минут десять.
Когда вышла во двор, уже вечерело. Гена сидел в беседке один. Людмила, видно, ушла в маленькую комнату — дверь была прикрыта, свет внутри выключен. Та умела быстро засыпать.
Нина села к Гене.
— Чаю?
— Налью.
Пошли на кухню вдвоём. Гена сел за стол, Нина поставила чайник. Сняла с полки банку с развесовой «Принцессой Нури», насыпала в заварочный. На столе лежала клеёнка в мелкий цветочек — лет десять ей, обтрепалась по краям.
— Я блины обещала утром, — сказала Нина. — Муки хватит.
— Блины хорошо.
Помолчали. Чайник засвистел. Залила кипятком, поставила заварник в центр стола. Села напротив.
— Ген.
— Да.
— Я не была на его стороне. Я просто ни на чьей. Это, наверное, тоже плохо. Но не на его.
Гена посмотрел.
— Я тебе всегда считал, что ты — на его.
— Я нет, Ген.
— Ты ему когда занимала сколько. После того, после восьмисотки.
— Двести. Он вернул пятьдесят.
— А ты ему ничего не сказала.
— Я подарила.
Гена коротко улыбнулся. Не весело.
— Я тоже подарил.
Помолчали. Чай в чашках остывал, они не пили.
— Я думал, — сказал Гена. — Вот ты нейтрал. Я думал, ты за него скрытно. А ты просто нейтрал. Оказывается. Вот правда — разница. А я шестнадцать лет.
— Ген.
— Ну.
— Я тоже плохо делала. Я молчала. Надо было тебе в пятнадцатом году позвонить и прямо.
— Прямо чего.
— Что я не за него. Что просто не лезу.
— Это ж не звонят.
— Я понимаю. Но надо было.
Гена кивнул. Взял чашку, подул.
— Теперь-то что.
— Теперь блины. Утром.
Гена посмотрел и в первый раз за вечер усмехнулся по-настоящему, тихо.
— Блины — правильное дело.
Допили молча. Гена встал, пошёл во двор покурить. Нина собрала чашки, помыла. Заглянула в маленькую комнату — Людмила спала на кушетке, одетая, прикрытая кофтой. Закрыла дверь.
Легла в большой комнате. Ещё долго слышала, как Гена во дворе что-то делает — то воду из бочки отливает, то щепки складывает. Потом он, видимо, лёг тоже — на раскладушку, которую Нина достала и поставила ему в беседке, с одеялом.
Заснула позже обычного. Но спокойно.
Утром были блины. Замесила тесто, поджарила стопку. Масло сливочное, сметана в банке. Гена ел молча, но много. Людмила ела меньше, расспрашивала про Олю — как в Москве, нашла ли нормальную работу, планируют ли детей.
— Планируют, — сказала Нина. — Но, по-моему, не торопятся.
— И правильно, — сказала Людмила. — Пусть поживут.
После завтрака засобирались. Гена в машине открыл багажник, помог Нине затащить два пустых ведра, которые она потом хотела вернуть с дачи в город. Людмила обняла — не долго, просто обняла.
— Нин, если Оля летом приедет — нас зови. Шашлычков нормально у тебя, не как вчера.
— Позову, Люд.
— Ген, ты скажешь, мы приедем.
— Скажу, — сказал Гена.
Пожал Нине руку, не обнял — он вообще не обнимал никого, кроме жены и сына. Но пожал крепко, чего раньше не делал.
— Нин, в следующий раз сам. Позвоню.
— Ладно.
Сели, поехали. Нина стояла у калитки, пока «Лада» не скрылась за поворотом, как вчера с Кириллом, но чувство было не то же. Вчера в груди у неё сжимало, а сейчас наоборот — отпускало.
Две недели прожила на даче одна. Косила траву сама — Кирилл, как водится, скосил на треть и бросил, коса осталась в траве. Ржавела бы, если бы Нина не нашла. Собрала смородину — полведра, остальное Кирилл успел. Сварила варенье, три литровых банки. Сходила в магазин по молоку пять, шесть, семь раз — перестала считать. Прочитала книжку, которую привезла с собой, — что-то переводное, толстая, медленная, ей не очень. Бросила на половине.
В середине той недели Оля позвонила из Москвы. Разговор был короткий. Оля спрашивала, не приехать ли ей — Нина сказала — нет, я тут посижу. Оля тихо сказала: «Мам, у тебя голос нормальный?». «Нормальный, Олюшк. Я потом расскажу, когда приедешь в октябре».
Раза два заходил Палыч — отдал связку зелёного лука, которую Нине обещал в прошлом году. Нина налила чаю. Палыч сказал про Кирилла: «Нин, ты не серчай, я у него пиво пил, он мужик неплохой». Нина кивнула. Ничего не сказала.
По утрам полола грядки — морковь, свёкла, петрушка. Стояла на коленях, подложив кусок старого одеяла. Трава вырывалась легко, земля мокрая после ночного дождя. Набирала полведра сорняков, относила в дальний угол участка, в кучу на компост. Разгибалась медленно, держась за поясницу. Смотрела на небо — чистое или в облачках. Потом мыла руки из рукомойника, шла ставить чайник. Так один день. Второй. Третий.
В предпоследний день мыла веранду. Под диванчиком, на котором Кирилл спал, у стенки лежал маленький предмет. Вытянула — ключи. Связка на кольце, штук восемь: от квартиры, два с магнитными чипами — видимо, подъезд и лифт, один маленький, как от почтового ящика, и один ключ с пластиковой биркой. На бирке — Кириллова рука, грубыми печатными: «Москва, Кузьминки, Зеленодольская 17-1-84».
Села на диванчик. Ключи в ладони. Подержала. Посмотрела. Отложила на полку веранды, чтобы не забыть.
Кирилл за всю неделю после отъезда не позвонил. Денег за мясо и продукты не перевёл. Нина его не спрашивала.
На следующее утро, в пятницу, она собрала сумку — уезжать обратно в Пермь на последний день отпуска. Перед тем как пойти на автобус, зашла на почту в Косьве. Почта работала до шестнадцати, она пришла в одиннадцать. Операторша была одна — молодая женщина, зевала.
— Заказное с уведомлением, в Москву.
— Адрес получателя?
Нина продиктовала: Зеленодольская семнадцать, корпус один, квартира восемьдесят четыре. Москва. Индекс не знала. Оператор сказала — найдёт по справочнику, минутку.
— Отправитель?
Нина подумала.
— Журавлёва Нина Петровна. Пермь, индекс мой вы знаете, я к вам раз в два года хожу.
— Знаю, Нина Петровна.
Вынула из сумки маленький конверт. Положила внутрь связку ключей. Прямо в конверт — никакой обёртки. Достала клетчатый лист, вырванный из блокнота, и ручку. Написала одну строчку:
«Ты ключи забыл. Нина».
Свернула, положила в конверт. Конверт заклеила. Отдала оператору.
Оператор взвесила. Конверт с ключами — пятьдесят два грамма.
— Двести сорок три рубля.
Нина отсчитала. Оператор шлёпнула печать, выдала квитанцию. Нина положила квитанцию во внутренний карман сумки. Сказала «спасибо», вышла.
По пути к автобусу зашла в магазин. Взяла чёрный хлеб буханкой и литр молока. Положила в сумку, где лежал термос. Пошла к остановке. Автобус в Полазну был через полчаса.
Села на лавочку под навесом. Смотрела на дорогу. Никого не было. Машина одна проехала мимо. Собака пробежала.
Автобус подошёл минута в минуту.