Горничная португальского отеля вошла в номер утром 24 марта 1946 года и застыла на пороге. За столиком у окна сидел мужчина. Перед ним стояла шахматная доска с расставленными фигурами. Он не спал. Он был мёртв.
Так закончилась жизнь единственного чемпиона мира по шахматам, которого так и не смогли победить за доской. Александра Алехина не одолел никто. Ни Капабланка, считавшийся непобедимым. Ни время. Ни война. Корону он унёс с собой.
Но почему тогда в конце он был один?
Это история о человеке, который выиграл всё — и при этом потерял почти всех.
Начать нужно с начала, потому что начало у него было из тех, что обычно заканчиваются тихой карьерой и приличной пенсией. Дед по материнской линии — богатейший промышленник России Иван Прохоров. Отец — действительный статский советник. Семья, которая давала одну дорогу: либо государева служба, либо большой бизнес.
Но мать, Анисья Ивановна, увлекалась шахматами. И однажды познакомила с ними сына.
Маленькому Саше было десять лет, когда в Москву приехал знаменитый американский гроссмейстер Гарри Пильсбери. Он давал сеанс одновременной игры вслепую — на двадцати двух досках сразу, не видя ни одной. За одной из этих досок сидел мальчик из богатой семьи. Партия закончилась вничью. Пильсбери был поражён.
Это был знак. Но в богатых семьях знакам не доверяют — доверяют дипломам.
Александра отправили в Императорское училище правоведения. Он получил высшее образование, чин титулярного советника и место в Министерстве юстиции. Всё шло по плану. Кроме одной детали: параллельно он становился сильнейшим шахматистом России.
В 1909 году — первое место на Всероссийском турнире любителей. В 1914-м — третье место на Санкт-Петербургском международном турнире. Уступил лишь двоим: действующему чемпиону мира Эммануилу Ласкеру и кубинцу Хосе-Раулю Капабланке, которому вскоре предстояло стать чемпионом.
Царь, говорят, распорядился дать Алехину свободный график. «Титулярных советников у меня достаточно», — примерно такова была логика. Талантливых шахматистов — нет.
Потом пришла война. Первая мировая закрыла все международные турниры на семь лет. Алехин пошёл добровольцем на фронт, служил санитаром на передовой, был дважды ранен, получил две Георгиевские медали. Война для него была реальной — не метафорой.
А потом грянула революция, и реальность стала совсем другой.
У Алехина не было никакой политической позиции. Он был шахматистом — человеком, для которого главной системой координат была доска шестьдесят четыре клетки. Но это не спасло его от ЧК в Одессе, куда он приехал в надежде добраться до турниров. Его арестовали как неблагонадёжного элемента и бросили в камеру ожидать расстрела.
Спас случай. Или шахматы.
Кто-то из сотрудников одесского ЧК увидел фамилию в списке. «Так вы тот самый Алехин?» — и в тот же день его освободили. Молодая советская республика тоже нуждалась в чемпионах. Это была валюта, которую понимали все режимы.
Его определили сначала в Московский уголовный розыск — с учётом юридического образования, потом перевели в Коминтерн переводчиком. Подозреваю, что и там у него был свободный график. В октябре 1920 года, когда на окраинах страны ещё шла Гражданская война, он выиграл Всероссийскую шахматную олимпиаду. Впоследствии этот турнир признали первым чемпионатом СССР. Алехин считается первым советским чемпионом.
В 1921 году он уехал — официально, с разрешения властей, на турнир в Латвию. Взял с собой жену и ребёнка. Это была не командировка. Это был побег в большой мир ферзей и королей, как он сам это чувствовал.
От жены и сына он вскоре отказался. Его верным спутником на турнирах стал кот по имени Чесс.
Путь к матчу с Капабланкой занял шесть лет. Победа за победой — но этого было недостаточно. Чтобы сыграть с действующим чемпионом мира, нужно было внести десять тысяч долларов в призовой фонд. Таких денег у Алехина не было. Капабланка, судя по всему, не торопился встречаться с опасным претендентом и выдвигал условия, которые делали матч практически невозможным.
Помогла Аргентина. Власти согласились принять турнир и взять на себя финансирование.
Матч в Буэнос-Айресе в 1927 году был событием мирового масштаба. Все ставили на кубинца. Капабланка не проигрывал важных матчей восемь лет. Его считали машиной — холодной, точной, непробиваемой. Алехин был другим: он играл на обострение, создавал сложнейшие позиции, видел доску иначе.
Ещё до начала у него воспалилась надкостница. Боли были сильными. Ему удалили шесть зубов.
Он всё равно выиграл. Шесть побед против трёх поражений — и шахматная корона сменила владельца впервые за двадцать семь лет.
Это был момент триумфа, который мог бы стать началом новой жизни. Но история иногда делает кое-что неожиданное.
Когда Алехин вернулся в Париж, в его честь устроили торжество. И там — никто не знает точно, было ли это сказано и в каком контексте — якобы прозвучала фраза о том, что миф о непобедимости большевиков рассеялся, как рассеялся миф о непобедимости Капабланки. На следующий день эти слова были в эмигрантских газетах. Советское правительство объявило чемпиона мира своим врагом.
Он остался без родины — второй раз.
В 1935 году Алехин уступил шахматную корону голландцу Максу Эйве. Многие, кто был в зале, говорили, что русский шахматист был пьяным. Алкоголь к тому времени стал его постоянным спутником — вторым, после кота Чесса. Тогда же он послал телеграмму советским шахматистам с поздравлением по поводу годовщины Октябрьской революции. Белые эмигранты обиделись. Советские — не забыли прежнего.
Он был чужим везде.
В 1937 году он собрался с силами и разгромил Эйве в матче-реванше. Корона вернулась. Алехин снова был чемпионом мира. Намечался матч с советским гроссмейстером Михаилом Ботвинником — встреча, которую ждали. Но в 1939 году началась Вторая мировая.
Алехин, будучи гражданином Франции, добровольно пошёл в армию. После оккупации он оказался на территории, подконтрольной режиму Виши. А в 1941 году в парижских газетах начали выходить статьи, обосновывавшие нацистскую расовую теорию через шахматы. Автором оказался Алехин.
Это пятно не смыть. Он сам это понимал.
Оправдания были — что смысл исказили редакторы, что согласился написать лишь ради того, чтобы выехать в Португалию. Часть историков считает, что статьи были написаны под давлением и частично переделаны без его ведома. Другие — что его взгляды действительно были близки к тому, что в них написано. Правда, скорее всего, где-то посередине. Но посередине — не значит невинно.
После войны его отовсюду отлучили. ФИДЕ отказалась проводить матч за звание чемпиона мира с его участием. Советский Союз не хотел с ним иметь дела. Бывшие союзники отвернулись. Он жил в Португалии, в скромном отеле на ривьере, почти без денег.
Назовём вещи своими именами: он был один. Совершенно один.
В марте 1946 года переговоры о матче с Ботвинником всё же начались — уже из Москвы поступил официальный вызов. Алехин принял его. Возможно, впервые за долгое время у него появилась цель, которая была больше, чем просто выжить.
Но 24 марта горничная открыла дверь номера.
Шахматная доска. Расставленные фигуры. Тишина.
Официальная причина — асфиксия, подавился едой. Рядом не было никого. Те, кто недавно считал его кумиром, к тому времени давно отвернулись.
Он так и остался действующим чемпионом мира. Единственным в истории шахмат, кого не победили за доской. Не Ласкер, не Капабланка, не Эйве во втором матче, не время.
Только одиночество справилось с тем, с чем не справился никто другой.
Я думаю о нём часто — о человеке, который видел на тридцать ходов вперёд и при этом не смог просчитать собственную жизнь. Или смог, но шахматы были важнее. Или важнее не было ничего — ни людей, ни родины, ни репутации.
Только доска. Только игра.
И в этом, наверное, и есть ответ на вопрос, почему он был один в том номере. Не потому что предал. Не потому что проиграл. А потому что всю жизнь выбирал шахматы — и они в конце концов остались единственным, что было рядом.