Кирилл положил телефон экраном вниз и сказал, что так будет честнее. Марина убавила огонь под сковородой, но не обернулась.
На сковороде шипел лук. Пахло подсолнечным маслом и чем-то горелым по краю. За окном стучала ветка по жестяному карнизу, и этот стук прокрадывался в кухню через закрытую форточку. Полотенце на плите было влажным.
– Честнее для кого? – спросила Марина.
– Для обоих. Жанна говорит, что в нормальных парах у каждого свой счёт. Так меньше претензий.
Марина перевернула лук лопаткой. Он стал прозрачным, но в середине оставался жёлтым.
– Жанна говорит.
– Она давно замужем была. Знает, о чём.
– Её муж умер в прошлом году, Кирилл.
– Ну и что. До этого они жили хорошо.
Она кивнула, не оборачиваясь. Кивок её был еле заметный, будто что-то зафиксировалось внутри, а снаружи просто шевельнулись плечи под тонкой футболкой.
Кирилл сел на табурет у стены. Табурет скрипнул так, как скрипел всегда под его весом. На столе лежала незакрытая пачка макарон, и крупинки соли рассыпались по клеёнке.
– Марин, ну чего ты молчишь. Это не против тебя. Это для порядка.
– Я слушаю.
– Она правильно говорит: когда у каждого свои деньги, нет вот этого... ощущения, что один кого-то кормит.
Лопатка замерла над сковородой. Марина повернула голову к плечу, но не до конца.
– А у нас есть такое ощущение?
– У меня иногда бывает, – сказал Кирилл и сразу поправился. – Не то чтобы бывает. Но Жанна про это говорила. И я подумал.
На подоконнике стояли три баночки с рассадой петрушки. Зелёные ростки тянулись в одну сторону, туда, где свет падал утром. Марина смотрела на них.
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Давай раздельно.
Кирилл поднял брови. Он ждал другого, он готовился говорить дальше, у него были ещё аргументы, разложенные по порядку, как карты в рукаве. А она сказала «хорошо» на втором круге.
– Ты согласна?
– Я согласна.
– Вот так просто?
– А сложно должно быть?
Он засмеялся коротко и неуверенно. Потом взял телефон, перевернул его обратно экраном вверх, положил снова. Экран светился короткими сообщениями, но Марина не смотрела туда.
Лук на сковороде подгорел по краю. Она выключила огонь. В тишине был слышен только холодильник, который гудел на «четверке» и иногда вздрагивал.
Весь вечер Кирилл ходил по квартире расслабленно. Он напевал что-то под нос в коридоре, разбирал почту у двери, бросал рекламные листовки в пакет для мусора. Листовки шуршали.
Марина смотрела телевизор без звука. На экране мужчина и женщина в костюмах объясняли что-то про кредит. Субтитров не было. Женщина улыбалась в конце каждой фразы.
– Ты точно не обижена? – спросил Кирилл, заглянув в комнату.
– Точно.
– А то у тебя лицо.
– Какое?
– Задумчивое.
Она посмотрела на него поверх очков в тонкой оправе. Очки сползли чуть ниже к кончику носа.
– Я всегда задумчивая по пятницам.
Он хмыкнул. Он хотел, чтобы она сопротивлялась, и он хотел, чтобы она не сопротивлялась. Два этих желания не умещались в одном вечере. Кирилл ушёл на кухню и открыл холодильник.
– Марин, а йогурты закончились.
– Знаю.
– Купишь завтра?
Она помолчала.
– Завтра я пойду в магазин, да.
Он закрыл холодильник. Ручка щёлкнула дважды: сначала несильно, потом до конца. Этот звук она знала наизусть.
Суббота началась с кофе. Кирилл сварил в турке на двоих, но Марина налила себе чай. Она сидела за столом в синем халате, волосы были забраны в короткий хвост у затылка, хотя хвост всё равно получался короткий, потому что стрижка до плеч.
– Не будешь кофе?
– Не хочу сегодня.
– Я сварил на двоих.
– Ну, значит, тебе два раза.
Кирилл посмотрел на турку. Турка была медная, подарок его матери на их пятую годовщину. На ручке уже облупилась краска в двух местах, и медь выглядывала рыжей полоской.
– Хорошо, – сказал он.
Слово прозвучало коротко, будто обрубилось. Марина повернула страницу журнала, который лежал у неё на коленях. Журнал был прошлогодний, найденный на полке, про сад и огород.
– Я хотел ещё про деньги, – начал Кирилл.
– Давай.
– Как мы разделим. Продукты, например. Коммуналка.
– Как в книгах пишут? Пополам?
– Жанна говорит, лучше по статьям. Один платит за интернет и свет, другой за еду. Или каждый покупает себе сам, а общее делим.
Марина подняла глаза.
– Каждый покупает себе сам.
– Ну это один из вариантов.
– Мне этот нравится.
Кирилл нахмурился. Он нахмурился коротко, одним движением бровей, и потом разгладил лоб, чтобы этого не было видно.
– Прямо себе?
– Ты же сам сказал.
– Ну, то есть холодильник общий, а еда своя.
– Как в общежитии. Я жила в общежитии на втором курсе, помню.
Он помолчал. Он потянулся к турке, налил себе вторую чашку и насыпал сахар. Ложечка позвякивала о фарфор, и звук этот был знакомый до мелочи: так Кирилл всегда размешивал, три круга по часовой и один против.
– Ну хорошо, – сказал он наконец. – Давай попробуем.
– Когда начнём?
– Да хоть с понедельника.
– Хорошо.
Она снова опустила глаза в журнал. На открытой странице была статья про то, как делить многолетники осенью. На картинке чьи-то руки с садовыми ножницами разрезали куст пополам.
Воскресенье прошло тихо. Кирилл ездил к матери, вернулся к вечеру с банкой вишнёвого варенья и пакетом картошки. Пакет он поставил на пол в прихожей.
– От мамы, – сказал он.
– Передай спасибо.
– Сама скажешь. Она звонила, пока я ехал.
– Скажу.
Марина не подошла к пакету. Картошка лежала у порога до утра понедельника, и Кирилл сам перенёс её на балкон, недовольно фыркая.
Вечером они ужинали вместе в последний раз по-старому. Марина сварила борщ. Борщ получился густой, с сахарной свёклой, и сметана расходилась на поверхности тонкими розовыми кругами. Кирилл ел и хвалил.
– Вкусно.
– Спасибо.
– Завтра будешь тоже борщ?
– Не знаю. Как получится.
Он положил ложку и посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. Марина отломила кусок хлеба. Хлеб был ржаной, и корочка крошилась.
– Марин.
– М?
– Ты ведь понимаешь, что это не навсегда. Если не понравится, вернёмся к общему.
– Понимаю.
– Просто попробуем.
– Просто попробуем.
Она повторила за ним, и в повторе её голос звучал так же ровно, как у него. Только интонация в конце опустилась чуть ниже, на полтона. Такого полутона он обычно не слышал.
В понедельник Марина встала в семь. Кирилл спал на спине, одеяло сползло ему до пояса, и на груди у него была видна родинка, которую она знала двенадцать лет. Она стояла у кровати минуту.
Потом ушла на кухню.
Она выпила чай без бутерброда. Сделала список на листке из блокнота. Список был короткий: хлеб, кефир, сыр «Российский», яйца десяток, одна куриная грудка, пачка гречки, два яблока, йогурт питьевой. Она посчитала в уме, сколько это примерно стоит, и подчеркнула цифру.
На работе день был обычный. Марина сводила ведомости, отвечала на письма, ходила в обед в столовую через дорогу. В столовой брала суп и салат. Разговаривала с коллегой Ириной о её даче. Ирина жаловалась на соседа, который поставил забор на полметра в её сторону. Марина слушала и кивала.
После работы она пошла в магазин «Перекрёсток», в тот, что на углу. Взяла маленькую корзину, не тележку. Корзина была лёгкая.
Она шла по рядам медленно. В хлебном взяла полбуханки «Дарницкого». В молочном — пачку кефира 0,5 литра и один йогурт. В сырном отделе стояла долго. Обычно она брала сыр большим куском, 400 граммов, на неделю. Сегодня взяла 150. Продавщица взвесила, наклеила ценник, протянула. Ценник был бледно-жёлтый.
Куриная грудка в пластиковом лотке. Одна. Марина покрутила её в руках, посмотрела на дату. Положила в корзину.
У кассы ещё взяла два яблока. Яблоки были розовые, некрупные. Пакет был один, маленький.
Кассирша пробила всё быстро. Сумма оказалась меньше, чем обычная субботняя закупка, раза в четыре. Марина расплатилась картой, сложила продукты в тряпичную сумку и вышла.
На улице шёл мелкий дождь. Она шла медленно, чтобы не скользить. Сумка была лёгкой и била её по бедру при каждом шаге.
Дома она распаковала продукты. Кирилла ещё не было, он возвращался позже, в восьмом часу.
Марина открыла холодильник. Холодильник был почти пустой: остатки борща в кастрюле, полбанки майонеза, сливочное масло, варенье от свекрови, банка солёных огурцов, две морковки в ящике для овощей. Яйца закончились вчера. Молоко — позавчера.
Она положила свой хлеб на верхнюю полку. Кефир поставила на дверцу. Сыр в пластиковом контейнере, который взяла из шкафа. Куриная грудка — в морозилку, в отдельный пакет. Йогурт рядом с кефиром.
Потом подумала и достала из кухонного ящика стикеры. Стикеры были жёлтые, квадратные, купленные для рабочих заметок. Она написала на одном ровным почерком: «М». Наклеила на хлеб. Написала ещё один — на кефир. Ещё — на йогурт. На контейнер с сыром. На лоток с яйцами — она купила половину десятка, шесть штук.
Буква «М» была аккуратная, без завитков.
Марина закрыла холодильник и отошла. Посмотрела на дверцу снаружи. На дверце висела магнитная рамка с фотографией из отпуска трёхлетней давности. На фотографии они стояли у моря. Кирилл был в светлой рубашке и щурился от солнца. Марина смеялась.
Она посмотрела на фотографию ровно и отвернулась.
Кирилл пришёл в восемь пятнадцать. Он скинул ботинки у двери, бросил сумку на тумбу и крикнул из коридора:
– Я дома. Что на ужин?
Марина сидела в комнате с книгой. Книга была про Венецию, библиотечная, с потрёпанным корешком.
– Не знаю.
– Что?
– Не знаю, что у тебя на ужин.
Пауза в коридоре была короткой, секунды три. Потом Кирилл засмеялся.
– А, точно. Раздельный бюджет.
– Да.
– Ну ладно, я сам разберусь.
Он прошёл в кухню. Она слушала, как он открывает холодильник. Дверца щёлкнула. Свет внутри загорелся и отразился на линолеуме жёлтым прямоугольником, который был виден из коридора.
Кирилл стоял перед холодильником молча. Марина слышала только гудение мотора и то, как муж дышит ртом, чуть громче обычного.
– Марин.
– Что?
– Ты тут стикеры наклеила.
– Наклеила.
– На всё.
– На своё.
Он помолчал. Потом сказал ровным голосом:
– А где моё?
– Не знаю.
– В смысле, не знаешь.
– Я покупала для себя. Ты сказал, каждый сам.
Снова тишина. Холодильник гудел. Где-то в доме сверху включили воду, и трубы в стене коротко забулькали.
Кирилл закрыл холодильник. Дверца щёлкнула дважды: сначала несильно, потом до конца. Этот звук она знала наизусть.
Он пришёл в комнату. Встал в дверях. Он был большой, занимал почти весь дверной проём, и свет из прихожей обрисовывал его плечи.
– То есть мне ужинать нечем?
– Там остатки борща.
– Борщ вчерашний.
– Сегодняшний пойдёт. Сутки всего.
Он смотрел на неё. Она перевернула страницу. Глаза её двигались по строчкам, но строчек она не читала.
– Марин, ты серьёзно?
– Я очень серьёзно.
– Это как-то... мелочно.
Она подняла глаза.
– Что именно мелочно?
– Ну вот эти буковки. Стикеры. Ты как будто мстишь.
– Я не мщу.
– А что ты делаешь?
– Я живу по договорённости, о которой мы говорили в субботу. В присутствии турки и журнала про сад.
Он поморщился. Он не понял про турку и журнал, но понял интонацию.
– Я имел в виду другое.
– Что ты имел в виду?
– Что мы как-то разумно разделим. Я плачу свою часть, ты свою. Не на буковках.
– Как именно «разумно», Кирилл?
Он открыл рот и закрыл. Он не знал как. В разговоре с Жанной этой части не было. В том разговоре было ощущение правильности, ощущение взрослого решения, ощущение, что он наконец-то ставит всё на свои места. А что именно стояло и на какие места – об этом не говорили.
– Ну, я не знаю. Продукты, наверное, общие.
– Почему?
– Потому что мы едим вместе.
– Но деньги не общие.
– Деньги не общие, а продукты общие.
– Интересная конструкция.
Она закрыла книгу. Положила её на подлокотник. Поправила очки.
– Кирилл, ты сам предложил. В субботу. За кофе, который ты сварил на двоих, а я не стала пить.
– Я помню.
– Ты сказал: каждый покупает себе сам.
– Я сказал, что это один из вариантов.
– А я сказала, что мне этот вариант нравится. Ты согласился.
Он потёр лоб ладонью. Ладонь была большая, с коротко остриженными ногтями.
– Я думал, мы договоримся по-другому.
– Мы договорились именно так.
– Ты как будто ждала, что я так скажу.
Марина посмотрела на него поверх очков.
– Я ничего не ждала. Я просто услышала и согласилась.
Кирилл ушёл на кухню. Он открывал там шкафчики, один за другим. Дверцы скрипели по-разному: верхние левые тихо, нижние правые с глухим щелчком. В одном нашёл полпачки гречки, но Марина услышала, как он говорит сам себе:
– Это же её, наверное.
В другом – макароны. Макароны были не подписаны.
– Макароны чьи? – крикнул он.
– Мои.
– Все?
– Все.
– А где были до понедельника?
– В шкафу. Я их купила на прошлой неделе.
Он ничего не ответил. Вернулся к холодильнику, открыл снова. Достал кастрюлю с борщом. Поставил на плиту. Конфорка щёлкнула, газ зашипел и загорелся синим.
Он стоял у плиты спиной к коридору. Плечи у него были опущены чуть ниже, чем обычно. Марина не видела этого, но знала. Она знала все положения его плеч.
Борщ грелся. Пахло свёклой и укропом. В кухне было жарко от плиты, и стекло немного запотело снизу.
– Марин, – позвал он.
– Да.
– А хлеб.
– Хлеб мой.
– Совсем мой нет?
– Твоего нет, Кирилл.
– И сыра нет.
– И сыра.
– И масла.
– Масло общее. Оно было в холодильнике с прошлой недели, я его покупала пятницу. Оно общее, потому что до договорённости.
– То есть до понедельника общее, а с понедельника раздельное.
– Да.
Он засмеялся коротко и без веселья.
– У тебя прямо инструкция в голове.
– У меня в голове то, о чём мы договорились.
Он налил борщ в тарелку. Налил много, полную. Хлеба отрезать было нечего. Он сел за стол и начал есть молча. Ложка стучала о край тарелки.
Марина пришла на кухню, но не села. Она подошла к плите, поставила маленькую кастрюльку, налила воды, положила щепотку соли. Когда вода закипела, она бросила туда горсть гречки. Потом открыла холодильник, достала куриную грудку – не ту, что в морозилке, а вторую половинку, которую успела разморозить с утра в микроволновке. Порезала её тонкими полосками. На сковородке разогрела ложку масла. Лук она не резала.
Кирилл ел борщ.
Курица на сковороде зашипела. Запах пошёл густой, маслянистый, тёплый. Марина переворачивала полоски лопаткой раз в полминуты. Гречка на соседней конфорке тихо булькала под крышкой.
Кирилл положил ложку.
– Пахнет.
– Да.
– Это тебе.
– Мне.
Он снова взял ложку. Борщ у него остыл. Он поднёс ложку ко рту и поморщился.
– Остыл.
– Подогрей.
Он не стал подогревать. Ел холодный.
Марина выключила конфорки. Выложила курицу на тарелку, рядом ложкой положила гречку. Достала из холодильника помидор (помидор тоже был её, купленный сегодня). Порезала его кружочками. Посолила.
Села за стол напротив мужа.
Стол был квадратный, деревянный, на четверых. Они сидели по двум противоположным сторонам. Между ними стояла солонка и початая бутылка подсолнечного масла. Бутылка была общая, купленная в прошлом месяце.
Кирилл смотрел в свою тарелку. Марина ела медленно. Курица была хорошо прожарена, с корочкой. Гречка рассыпчатая. Она жевала и думала о чём-то своём.
– Вкусно? – спросил Кирилл.
Вопрос был с интонацией, которую нельзя было ни разгадать, ни подделать.
– Вкусно.
– Хорошо.
Они ели. Минуту. Две. Ложка стучала у него, вилка у неё.
– Марин.
– М?
– Может, ты мне кусочек дашь?
Она подняла глаза. Посмотрела ему в лицо спокойно, без злости и без насмешки. В её взгляде не было ни того, ни другого. Только внимание.
– Кирилл.
– Что.
– Ты серьёзно просишь?
Он не ответил. Он понял, что поставил вопрос неправильно. Он хотел его переиграть, но слова уже повисли между солонкой и бутылкой масла.
– Я не прошу. Забудь.
– Хорошо.
Она продолжила есть. Он доел холодный борщ, встал, поставил тарелку в раковину. Не помыл. Обычно он мыл за собой сразу, у них так было заведено много лет. А тут не помыл.
Он ушёл в комнату.
Марина домыла свою тарелку. Воду пустила тонкой струёй, чтобы не разбрызгивать. Поставила тарелку на сушилку. Губка была старая, края обтрёпаны.
Она вытерла руки полотенцем с подсолнухами.
В комнате Кирилл сидел с телефоном. Он переписывался с кем-то, и экран отбрасывал на его лицо синеватый свет. Марина не подошла близко, села на кресло у окна и взяла книгу про Венецию.
Через пять минут он поднял голову.
– Жанна звала в четверг в кафе.
– Хорошо.
– Встретиться втроём, посидеть.
Марина заложила страницу пальцем.
– Кто – трое?
– Мы с тобой и Жанна. Она хочет познакомиться как следует.
– Она меня видела два раза.
– Ну, в этом и дело. Хочет как следует.
Марина кивнула. Кивок был короткий.
– Кирилл.
– Да.
– А кафе мы как оплатим?
Он посмотрел на неё. Долго. Моргнул.
– В смысле.
– Раздельный бюджет. Каждый за себя?
– Ну... да. Наверное.
– Я поняла.
Она снова раскрыла книгу. Он сидел с телефоном ещё какое-то время, но больше не писал. Экран гас, и он снова нажимал, чтобы включить.
Ночью в квартире было тихо. Марина лежала на своей стороне кровати, лицом к окну. Штору она не задернула до конца, и в щели была видна полоса двора. Во дворе горел один фонарь. Фонарь иногда мигал.
Кирилл лежал на спине и не спал. Она слышала его дыхание. Дыхание у спящего Кирилла было ровное, с небольшим свистом на выдохе. Сейчас свиста не было.
– Марин.
– М.
– Ты на меня злишься?
Она подумала.
– Нет.
– А что тогда.
– Я не знаю, как это назвать.
Он помолчал.
– Ты меня проучить хочешь?
– Нет.
– А что ты делаешь?
Она повернулась на спину. Посмотрела на потолок. На потолке была трещинка, тонкая, от старого протёка у соседей сверху. Трещинку много лет собирались замазать и не замазывали.
– Я делаю то, о чём ты договорился с Жанной.
– Я ни о чём с ней не договаривался.
– Ты принёс её слова домой и сказал их мне. Ты принёс их так, как будто это твоё решение.
– Это было моё решение.
– Хорошо. Я согласилась на твоё решение. Что не так.
Он долго молчал. Фонарь за окном мигнул.
– Я думал, мы это обсудим и отменим.
– Почему ты так думал.
– Потому что мы всегда так делаем.
– Как так.
– Обсуждаем. Переигрываем. Приходим к чему-то среднему.
– А сейчас мы не пришли.
– Да.
Она повернулась на бок, лицом к нему. В темноте было видно только линию его лица.
– Кирилл.
– Да.
– Ты ведь не хотел раздельный бюджет. Ты хотел, чтобы я сказала «нет».
Он не ответил.
– Чтобы потом можно было сказать Жанне, что жена против. Чтобы она перестала.
– Что «перестала».
– Давать тебе советы про нашу жизнь.
Он повернулся на спину. Одеяло зашуршало.
– Марин.
– Да.
– Я не знаю, как сейчас это отменить.
– А я не знаю, хочу ли отменять.
Фонарь за окном перестал мигать и стал гореть ровно.
Во вторник утром Марина сварила кофе себе. В турке, медной, с облупленной ручкой. Налила в одну чашку. Медная турка стояла на плите, и в ней оставалось ещё на одну порцию.
Кирилл пришёл на кухню в халате.
– Ты сварила.
– Себе.
– Оставила там ещё.
– Там гуща в основном. Если хочешь, свари свой.
Он посмотрел на турку. Она знала, что он не умеет варить кофе по-настоящему: он всегда либо не доводил, либо упускал. Ей нравилось, когда он её просил сварить.
– Я себе налью из твоей.
– Это моя чашка.
Она сказала это не резко. Она сказала это так, как говорят «сегодня вторник» или «после обеда надо в банк».
Кирилл постоял. Потом достал из сушилки чистую чашку, ополоснул её под краном и налил себе то, что оставалось в турке. Гущи оказалось много. Он выпил половину, скривился и вылил остаток в раковину.
– Горькое.
– Я же говорила.
Он посмотрел на неё. Она резала хлеб – свой, «Дарницкий», купленный вчера – и намазывала маслом. Масло было общее, последнее от прежней эпохи.
– А масло скоро кончится.
– Да.
– Потом как.
– Потом каждый своё.
Он вышел на балкон покурить. Курил редко, только когда что-то складывалось не так, как он хотел. Она слышала, как щёлкает зажигалка, три раза подряд. На третий она загорелась.
Вечером он пришёл с пакетом. Пакет был большой, магазинный, полный.
– Марин.
– Да.
– Я купил продукты.
Она вышла из комнаты. Посмотрела в пакет. В пакете было всё: хлеб, сыр, колбаса, яйца, масло, молоко, сосиски, пельмени, пачка чая, упаковка печенья.
– На тебя одного?
– На обоих.
Она подняла глаза.
– Ты же хотел раздельно.
– Я подумал.
– За день.
– Да.
Она молчала, глядя в пакет. Там сверху лежал кочанчик салата айсберг, замотанный в плёнку. Салат она не покупала никогда. Это было что-то не из их списков.
– Салат откуда.
– Жанна сказала, что летом полезно.
Марина медленно закрыла пакет обратно, будто закрывала крышку. Пакет был бумажный, с ручками из верёвки.
– Кирилл.
– Да.
– Отнеси это на кухню. Разбери по полкам.
– Хорошо.
– И сними с моих продуктов стикеры, если хочешь.
– Хочешь – оставлю.
– Как решишь.
Он понёс пакет. Она услышала, как он открыл холодильник. Дверца щёлкнула один раз. Потом долго не закрывалась. Он стоял там, перекладывая что-то с полки на полку, и она слышала шуршание целлофана.
Через минуту он позвал её.
– Марин.
– Что.
– А стикеры ты снимешь сама? Я не знаю, на чём они.
Она зашла на кухню.
Холодильник был полон. Её продукты со стикерами «М» лежали в правой половине. Его новые покупки – в левой. Между ними было расстояние в одну полку.
Салат айсберг лежал посередине.
Марина посмотрела на салат. Он был круглый, тугой, плотно затянутый в плёнку. На плёнке был ценник со штрихкодом и цифрой, которую она постаралась не прочитать.
– Кирилл.
– Да.
– Ты не разобрал по полкам. Ты разложил по разным сторонам.
– Я не знал, как правильно.
– Это тоже о чём-то говорит.
Он молчал. Она сняла стикер с пачки кефира. Бумажка оторвалась чисто. Сняла с хлеба, с йогурта. Сложила все стикеры в стопку на столе. Получилось семь квадратиков, жёлтых, одинаковых.
– Вот, – сказала она. – Можешь выбросить.
– Оставлю.
– Зачем.
– На память, – сказал он, и не было понятно, шутит он или нет.
Марина не улыбнулась. Она закрыла холодильник. Дверца щёлкнула. Мотор загудел с небольшим запозданием.
Ужинали они молча. Он поджарил колбасу, она доела вчерашнюю курицу и доварила ещё гречки. Колбаса пахла копчёным, гречка – маслом. На столе стояла солонка и початая бутылка подсолнечного масла.
– Марин.
– Да.
– Жанна сегодня звонила.
– И что.
– Спрашивала, как мы решили.
– Что ты сказал.
Он положил вилку. Посмотрел на свои руки.
– Сказал, что решили по-взрослому.
– А это как.
– Ну... как-то так, чтобы никому не обидно.
– Чтобы тебе не обидно.
– И тебе тоже.
– Мне не обидно, Кирилл. Я просто увидела, как будет.
– Как.
– Если следовать её совету до конца.
Он долго смотрел в тарелку. Потом сказал тихо:
– Она не злая.
– Я и не говорю, что злая.
– Она одинокая.
– Знаю.
– Ей кажется, что всё простое – правильно.
– Я заметила.
Он провёл пальцем по краю тарелки. Палец оставил тонкий след на жире.
– Марин.
– Да.
– Я на самом деле не хотел этого.
– Я знаю.
– А почему ты согласилась.
Она подняла глаза. Посмотрела ему в лицо спокойно, без усмешки и без горечи. Очки чуть сползли. Она их поправила.
– Потому что когда ты приносишь чужие слова как свои, с ними нельзя спорить. С ними можно только соглашаться и смотреть, что получится.
– И что получилось.
Она помолчала.
– Ты сам видел.
Он кивнул. Коротко, одним движением, как будто что-то зафиксировалось внутри.
На столе между ними стояли две тарелки, солонка и масло. Салат айсберг лежал в холодильнике, по центру, не принадлежа никому. Трубы в стене коротко забулькали. Где-то сверху снова включили воду.
Ночью Марина лежала лицом к окну. Фонарь во дворе горел ровно. Кирилл не спал, она слышала.
– Марин.
– М.
– Можно я завтра позвоню Жанне и скажу, что мы передумали.
Она не повернулась.
– Позвони.
– Ты не против.
– Я не против.
– А то как-то... неловко получилось.
Она закрыла глаза. Трещина на потолке была сейчас невидима, но она знала, где она проходит: от угла с люстрой до середины комнаты.
– Кирилл.
– Да.
– Скажи ей ещё одно.
– Что.
– Что в следующий раз, если захочется обсудить наш бюджет, пусть обсудит свой.
Он помолчал.
– Скажу.
Марина открыла глаза и посмотрела на полосу двора в щели между шторой и рамой. Фонарь горел. Ветка стучала по жестяному карнизу.
Где-то в кухне загудел холодильник. Внутри него, на средней полке, лежал круглый и тугой кочан айсберга, замотанный в плёнку. Он был ничей. И теперь было непонятно, кто из них первый его тронет – и что это будет значить.
Подписывайтесь на канал, здесь выходят новые жизненные рассказы, после которых ещё долго думаешь о людях, словах и том, что на самом деле происходит в семье.