Декабрь 1945 года. Стокгольм. На торжественной церемонии вручают Нобелевскую премию мира — самую престижную награду на планете. Лауреат — Корделл Халл, бывший государственный секретарь США, «за заслуги в укреплении мира в западном полушарии и становление ООН».
Зал аплодировал.
Никто не произнёс вслух: шесть лет назад именно этот человек посоветовал президенту Рузвельту не пускать корабль с еврейскими беженцами в американские порты. 937 человек на борту «Сент-Луиса» плыли из нацистской Германии. Бежали от погромов, от лагерей, от того, что уже началось и имело имя.
Их развернули обратно.
Около трети пассажиров не пережили то, от чего бежали. Это не предположение — это задокументированная история. Их имена есть в архивах.
А Корделл Халл получил медаль.
Я долго думала: как такое возможно? Потом поняла — это не исключение. Это закономерность, которую просто не принято называть вслух.
Альфред Нобель, швед, сколотивший состояние на динамите и взрывчатке, в конце жизни, по легенде, прочитал собственный некролог — французская газета ошибочно сообщила о его кончине и назвала его «торговцем смертью». Говорят, это потрясло его настолько, что он переписал завещание. Пять премий — физика, химия, медицина, литература и мир. Последняя — для тех, кто сделал что-то реальное ради прекращения войн.
Задумка была красивой.
Реальность оказалась интереснее.
Декабрь 1990 года. Нобелевскую премию мира вручают Михаилу Горбачёву — «за ведущую роль в мирном процессе, который характеризует важную составную часть жизни международного сообщества». Формулировка торжественная. Почти поэтическая.
В это же самое время в Нагорном Карабахе уже два года шёл вооружённый конфликт. Не гипотетический — с потерями, с беженцами, с разрушенными сёлами. Вскоре полыхнёт Приднестровье, Осетия, Абхазия, Таджикистан. Потом — Чечня. Дважды.
Счёт жертв этих войн идёт на десятки тысяч. Дети. Старики. Люди, которые просто жили там, где история решила разобраться сама с собой.
Нобелевский комитет всего этого, видимо, не заметил.
Или не захотел.
Декабрь 2009 года. Барак Обама получает премию мира «за выдающиеся усилия по укреплению международной дипломатии». На момент вручения его страна ведёт две войны одновременно — в Ираке и Афганистане. Прямо в тот же декабрь, пока звучали торжественные речи в Осло, Обама объявил об отправке в Афганистан дополнительных 30 тысяч военнослужащих.
За восемь лет его президентства США участвовали в военных операциях в четырёх странах. В 2011 году международная коалиция под американским руководством вмешалась в гражданскую войну в Ливии — страну, которая на тот момент по уровню жизни опережала большинство африканских государств. Сейчас она в руинах.
Обаме советовали вернуть награду. Он отказался.
Я не осуждаю его лично — это было бы слишком просто. Меня занимает другое: что это говорит о самой премии?
Есть соблазн решить, что всё дело в политике. Что Нобелевский комитет превратился в инструмент геополитических сигналов, и премия мира давно стала не признанием заслуг, а заявлением о намерениях. Иногда авансом. Иногда — поощрением за правильную позицию.
Это не только мои домыслы. Норвежский политолог Бёрге Льюнге, изучавший историю премии, отмечал, что комитет нередко награждал не за результат, а за процесс — или за потенциал. «Что если поощрить — и человек оправдает надежды?» Красивая логика. Работает плохо.
Но есть и другая история этой премии. Та, которую реже вспоминают.
1964 год. Мартин Лютер Кинг — младший становится самым молодым лауреатом премии мира в истории. 35 лет. За ненасильственное сопротивление расовой сегрегации в стране, где чернокожий человек не мог сесть за один стол с белым в кафе. Он не был президентом. У него не было армии. Только слова и несгибаемость.
1979 год. Мать Тереза. Можно спорить о её методах работы в Калькутте — споры эти идут до сих пор. Но её присутствие среди умирающих на улицах было реальным, физическим, ежедневным. Это не был политический жест.
1993 год. Нельсон Мандела и Фредерик де Клерк — вместе, за переход Южной Африки от апартеида к демократии без гражданской войны. Которая, по всем расчётам, должна была случиться.
Премия умеет выбирать правильно. Просто не всегда.
И вот здесь история делает кое-что интересное.
В январе 1939 года шведский депутат парламента Эрик Брандт выдвинул на Нобелевскую премию мира Адольфа Гитлера. Это был саркастический жест — политический протест против того, что комитет в 1938 году наградил Невилла Чемберлена... нет, не наградил, но номинировал. Брандт хотел довести абсурд до предела. Номинацию он вскоре отозвал сам.
Но сам факт того, что такая шутка была возможна и понятна современникам — говорит о многом.
Назову вещи своими именами.
Нобелевская премия мира — не приговор истории и не её оправдание. Это зеркало момента, в котором её вручают. Зеркало того, что международное сообщество в данный конкретный год считает важным, правильным, достойным поощрения. Иногда это совпадает с реальным вкладом в мир. Иногда — нет.
Проблема не в том, что премию дают «не тем». Проблема в том, что мы продолжаем воспринимать её как окончательный вердикт. Как будто золотая медаль меняет то, что уже случилось.
937 человек на «Сент-Луисе» плыли обратно в Европу в июне 1939 года. Они видели берег Америки — и он не пустил их.
Медаль этого не исправила.
Ни тогда. Ни потом.