Аптека открылась в восемь. Вера Михайловна разменяла деньги в кассе, поправила ценник на витрине с градусниками — он опять висел криво — и достала из-под прилавка пачку бумажных чеков. К двери уже подходила первая бабушка, Капитолина из второго дома, с рецептом на варфарин.
Телефон в кармане халата коротко дёрнулся.
Номер был незнакомый, чеховский. Вера сняла, прижала плечом.
— Вера Михайловна? — голос женский, ровный, немного уставший. Такой голос бывает у медсестёр, которые за смену говорят одно и то же по четвёртому разу. — Это «Сосновый берег». Наталья.
— Да.
— Вера Михайловна, Михаил Кузьмич сегодня ночью не проснулся. Мы только что обнаружили, в семь сорок.
Бабушка просунула в окошко рецепт. Вера автоматически взяла, посмотрела дозировку.
— Вера Михайловна?
— Поняла. Еду.
— Только вы сегодня не приезжайте. У нас ещё врач должен, потом похоронное бюро. Им сегодня вряд ли получится. Завтра лучше. Мы уже в городской морг повезём, это тут, в Чехове, я вам адрес на номер скину.
— Хорошо.
Вера положила трубку, отсчитала Капитолине две пачки варфарина, взяла наличные, дала сдачу. Всё — руками, не головой. Капитолина ушла, и в аптеке стало пусто.
Вера села на стул заведующей и набрала Олега.
— Алло, Вер, ты чего с утра.
— Олег, папа умер.
На той стороне замолчало. Потом Олег сказал — негромко, как всегда:
— Подожди. Я на объекте. Я перезвоню.
Ирине Вера набрала три раза. Не взяла. Вера наговорила голосовое: «Ир, папы нет. Позвони». Голос был ровный. Чужой.
Пришла заведующая, Людмила Николаевна, послушала и сразу сказала:
— Вера, езжай. Поставим Свету на смену, она рядом живёт.
В пансионат Вера поехала одна, на следующее утро. Электричка семь сорок две, как всегда. В Чехове у вокзала маршрутка двадцать пятая. Дорогу до «Соснового берега» она знала, как к себе домой: за заправкой «Лукойл» направо, по просёлочной, деревянный забор в зелёный цвет, ворота.
Наталья ждала в коридоре у комнаты отца. В руках — клетчатая сумка, Верина старая, Вера привозила её летом, когда везла отцу вещи. Сумка была тяжёлая.
— Тут его. Одежда, тапочки, кружка. Тумбочку мы уже освободили, у нас на место очередь. Бумаги его я отдельно, в пакете. И вот ещё, Вера Михайловна.
Наталья достала из кармана халата маленький серый кулёчек из-под таблеток, в каком обычно раздают утреннюю горсть. Внутри звякнуло.
— Он мне это три недели назад, ещё в октябре, отдал. Вере, говорит, передайте, чтоб не пропало. Я сюда положила. Думала, в ближайшее воскресенье сама отдам. А потом забыла вам напомнить. Ну вот.
Вера взяла кулёк. Внутри — отцовские часы «Полёт», на растянутом металлическом браслете, с круглым выпуклым стеклом. На задней крышке — гравировка, та, что Вера помнила с детства: «Дочь., от папы. 1995».
— Спасибо.
— Вы держитесь, Вера Михайловна. Он у нас тихий был. Спокойный. Всё «до свидания» и «спасибо». Бабулечки наши его любили.
Вера кивнула. В комнату не пошла. Не решилась. Забрала сумку, забрала пакет с бумагами, расписалась в журнале в графе «вещи получены», указала дату и свою фамилию без отчества, потом вспомнила, вписала. И пошла к воротам. У ворот стоял водитель, который летом отвозил её до станции. Отвёл глаза.
Похоронили Михаила Кузьмича тринадцатого декабря, на Подольском городском. Вера три дня до этого мало что помнила — ходила по кабинетам, подписывала, отдавала деньги агентству, которое всё «под ключ». Олег ей перевёл на карту пятнадцать тысяч со словами «на то, что надо», Ирина — десять «потом добавлю, как зарплата». Агентство взяло восемьдесят две. На похороны Олег приехал с женой Светланой, Ирина — с Виктором. Постояли у могилы. Ирина плакала. Олег держал Светлану под локоть, потому что земля была мёрзлая и Света оступалась в сапогах на каблуке.
Когда стали расходиться, Олег подошёл к Вере.
— Вер, ты не обижайся. Нам Свету сейчас надо в клинику, у неё плановое. На поминки не успеваем. Мы потом зайдём.
— Поезжайте.
Ирина обняла Веру у машины. Щекой в воротник.
— Вер, ты у нас сильная. Ты держись.
Поминок, как таковых, не было. Вера с дочерью Алиной сели в столовой при кладбище, взяли кутью и чай. Алина молчала, смотрела в чашку. Потом сказала:
— Мам, ты ешь.
— Ем.
Вот и вся разница, подумала Вера. Одни обнимают у машины. Другие — просто сидят рядом и говорят «ешь».
Девятый день был двадцать первого декабря. Вера не хотела ничего накрывать, но Ирина позвонила: «Вер, ну как без девяти дней». Пришлось накрывать. В однушке на Быковке больше четырёх взрослых человек помещались плохо, но Вера раздвинула стол, достала с верхних полок отцовские графины, накрыла на семь мест.
Олег позвонил в полдень.
— Вер, слушай, совсем забыл — у нас сегодня корпоратив вечером. Я начальника не предупредил, никак не отпросишься. Я к тебе в субботу заеду.
— Хорошо.
— Ты только не накручивай, а?
— Я не накручиваю.
Ирина обещала к пяти. В пять позвонила — выехали. В шесть — стоят в пробке. В девятом часу Ирина с Виктором ввалились в прихожую, замёрзшие, с пакетом из «ВкусВилла».
— Мы салат. Ты же оливье не любишь, я «Цезарь» взяла.
— Проходите. Раздевайтесь.
Ирина повесила пуховик на вешалку у двери и сразу заоглядывалась — куда бы поставить салат. Вера молча забрала, унесла на кухню. Вернулась, села.
Алина сидела за столом и пересчитывала ложки. Просто ложки. Четыре, потом пять, потом опять четыре. Вера посмотрела на неё, хотела что-то сказать — не сказала.
Сели. Сначала молчали. Потом Виктор спросил, за сколько теперь от Ясенево. Ирина ответила. Потом Ирина стала про Никиту: опять не спит, уже ходили к неврологу, невролог ничего особенного не увидел, выписал магний. Потом Ирина заплакала.
— Вер, я ж не могла к нему. Ты пойми. У меня Никита, у меня детский сад. Я одна всё тяну.
— Понимаю.
— Ты же сильная. Ты у нас всегда.
Алина молча вышла из-за стола, встала рядом с Верой на кухне. Вера тихо:
— Алин, не сейчас.
— Я ничего не говорю.
Когда Ирина с Виктором уехали, Вера убрала посуду, вытерла стол. Алина сушила тарелки полотенцем. Отцовскую клетчатую сумку Вера ещё не разбирала — она стояла в углу прихожей.
Разобрала в середине января, ночью, когда не могла уснуть. Села на кухне, под лампой. Вытащила одежду: фланелевая рубашка, тонкий свитер, домашние брюки, две пары носков. Тапочки — войлочные, те, что она привозила. Кружка — белая, с выцветшими голубыми цветами, эту она помнила ещё по серпуховской кухне. Потом пакет с бумагами. Сверху — серая тетрадь в клеточку, такие в любом ларьке по шестьдесят рублей.
Вера открыла тетрадь.
На первой странице — столбик. Почерком отца, ещё ровным, сильным. «Сколько у меня: 67 400. Пенсия в месяц: 24 100. Пансионат: 15 000 с моих. Остаток в месяц: 9 100». Внизу приписка: «Расход: Вере на дорогу 400. Подгузники 2 000. Крем 350». Дата — август. Отец сам считал. Сам подбивал, сколько у него останется. Он не знал, что дорогу ему Вера из своего кладёт. Он привык считать.
На второй — то же. Сентябрь. Ровно.
На третьей — октябрь. Цифры дёрганные, буквы стоят криво. «Подгуз 2500 — это много?». Это Вера купила в аптеке, привезла, он так пометил.
На последней заполненной — ноябрь. Рука дрожит, строчки съехали. Столбик не до конца посчитан. Внизу, по-детски крупно: «Спросить у Веры, когда поедем».
Вера закрыла тетрадь.
На плите стоял чайник, выключенный час назад. Часы «Полёт» лежали на столе — Вера так и не убрала их с тех пор, как достала из кулёчка в Чехове.
Куда «поедем». У них был один маршрут — к Ирине на дачу, на майские. Они в прошлом году ездили. Отец сидел на скамейке, Никита, тогда ещё маленький, бегал вокруг. Отец сказал: «Хорошо здесь». Он, видимо, помнил.
Ничего Вера ночью не решила. Убрала тетрадь на полку рядом с книгами.
Олег позвонил двадцатого января.
— Вер, такой разговор. Я хочу с квартирой что-то делать. Ну сколько она пустая стоит. Давай на сорок дней соберёмся, обсудим.
— Хорошо.
— Ты не злись. Я по-семейному. Как лучше всем.
— Хорошо.
Сорок дней — двадцать первого января. Приехали все. Олег со Светланой, Ирина с Виктором. Никиту оставили у Ириной свекрови. Светлана была в новом верблюжьем пальто. Вера заметила ярлык, когда вешала пальто на крючок: ярлык был оторван не до конца.
Сели за тот же стол. Алина в этот раз не помогала — была на экзамене в училище, Вера её и не дёргала. Рядом с Вериной тарелкой лежала отцовская тетрадь. Вера не планировала её доставать — просто раскладывала бумаги в тумбочке и сверху положила, забыла. Увидела, когда уже все сели. Не стала убирать.
Помянули. Съели по ложке кутьи. Говорили мало. Ирина опять про Никиту. Виктор сказал, что магний не помогает. Светлана молчала, поправляла салфетку.
На третьем или четвёртом тосте Олег положил вилку.
— Ладно, народ. Я хотел сразу, неудобно было, давайте сейчас. В общем, я подумал. И Свет так же считает. Чего ей пустой стоять. Я папину квартиру выставил. На «Авито», неделю висит. Цена семь восемьсот, нормальная по району, я смотрел. Покупатель есть, семья, двое детей. Пока торгуются, ну это ладно. Я хотел, чтоб вы знали. Я не за спиной. Как получу деньги, поделим. По-семейному. Вам по сколько-то. Я думал, по триста каждой. Это нормально.
Стало тихо. Чайник на кухне зашипел. Вера не встала.
— Ну да, — сказала Ирина. — А чего ей стоять.
Виктор кивнул, ел.
Светлана:
— Олежек правильно говорит. По-семейному же.
Вера посмотрела на Олега. Олег — на неё. У Олега было лицо человека, который проговорил эту речь дома. Может, даже вчера, с женой, за ужином.
— Олег, — сказала Вера. — Квартира на тебе. Я знаю.
— Ну да. Папа сам тогда захотел.
— Папа тогда после инсульта был.
— Вер, ну не начинай. Он в себе был. Мы же вместе его к нотариусу возили. Ты сама подписи видела. Он сам расписался.
— Видела.
— Ну вот.
— Я ничего не начинаю, Олег.
Вера встала, пошла на кухню, выключила чайник. Постояла минуту. Вернулась.
— Дай я чай налью.
Разлила. Руки были нормальные. Села.
Ирина опять заговорила. Про то, что триста — это хорошо. Что ей как раз. Что у них с Виктором в этом году Никиту надо к логопеду, а хороший логопед в Подольске от тысячи двухсот в час. Виктор кивал. Олег ел.
Сидели ещё минут сорок. Потом Олег:
— Ну, пора. У Свет завтра рано.
Светлана сама сняла пальто с крючка. На прощание обняла Веру — сухо, кончиком щеки.
— Хорошо посидели. По-семейному.
Когда они ушли, Вера постояла у двери. Вернулась, начала составлять тарелки. Из прихожей вошла Алина — она вернулась с экзамена, попозже, уже никого не застала.
— Ну как прошло?
— Нормально.
— Мам.
— Мгм.
— Мам, а тебе что-то досталось?
Вера поставила тарелку. Посмотрела на Алину.
— Мне досталось всё, что было.
— Я не про чувства.
— Я поняла, что не про чувства.
Алина взяла полотенце, стала вытирать.
— Он квартиру продаёт?
— Уже выставил.
— А нам что?
— Нам — триста.
— Тысяч?
— Тысяч.
Алина поставила тарелку. Помолчала.
— Мам, это вообще нормально — так?
— Юридически — нормально.
— А по-человечески?
— Алин, я не знаю. Я не знаю, по-человечески — это как.
Алина дошла до последней тарелки, вытерла, положила полотенце.
— Ты к нему ездила. А они нет.
— Ездила.
— Ты полгода платила.
— Ну да.
— Это вообще в разговоре не считается?
Вера не ответила. Села на табуретку. Достала с полки серую тетрадь. Положила перед Алиной.
— Посмотри.
Алина открыла, полистала. На последней странице остановилась.
— «Спросить у Веры, когда поедем», — прочитала вслух.
Вера кивнула.
Алина закрыла тетрадь.
— Мам, ты что-нибудь сделать можешь?
— Не знаю.
— Ну ты узнай.
В среду Вера отпросилась с обеда. Людмила Николаевна не спросила зачем — просто кивнула. Вера дошла пешком до Революционного, до серого дома с вывеской «Юридическая консультация», полуподвальный этаж, стрелка вниз. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти пяти, в очках, волосы в пучок. Татьяна Юрьевна.
Вера села напротив. Выложила пакет: копия свидетельства о смерти, копия дарственной — нашла у отца в той же тумбочке, в конверте с паспортом, — выписка из больницы за две тысячи девятнадцатый, тетрадь. Тетрадь показала отдельно.
Татьяна Юрьевна читала минут двадцать. Вера в это время смотрела на стену, на календарь с тиграми.
— Ситуация неидеальная. — Татьяна Юрьевна сняла очки, потёрла переносицу. — Статья сто семьдесят седьмая. Это когда человек в момент сделки не мог понимать значения своих действий. Основание у нас есть: первый инсульт за месяц до сделки, выписка. Но сроки. Общий три года истёк. Остаётся один год с момента, когда вы узнали. Вот это наша зацепка. Вы когда узнали официально?
— На сорок дней. Брат сказал, что выставил на «Авито».
— Это двадцать первое января?
— Да.
— Записали. Год у нас идёт от этой даты. Успеваем. Шансы, Вера Михайловна, я вам честно скажу — средние. Не нулевые, но средние. Многое от экспертизы, от того, как суд оценит состояние отца. Найдём лечащего врача, который помнит, — плюс. Заранее не обещаю.
— Я и не прошу.
— Тогда решайте.
— Подаём.
Татьяна Юрьевна посмотрела на неё поверх очков.
— Уверены? Это небыстро. И нервов много.
— Уверена.
Татьяна Юрьевна кивнула, достала бланк.
Домой Вера шла дворами, не по проспекту. У подъезда её ждала соседка Нина — та всегда там стояла. Вера прошла мимо. Нина: «Вер, у тебя всё?» Вера: «Всё нормально, Нин», — и поднялась на четвёртый этаж.
Вечером она написала Олегу в мессенджере:
«Олег, я завтра к тебе заеду минут на пять. После работы».
Олег ответил не сразу. Через час:
«Зачем».
«Поговорить».
«Приезжай».
В пятницу Вера заехала к Олегу после смены. Олег со Светой жили в Климовске, в новостройке, шестнадцатый этаж. Она поднялась на лифте, позвонила. Олег открыл сразу, был в спортивных штанах и футболке, за спиной работал телевизор, шёл хоккей. Пахло жареным мясом. В квартире было натоплено, слышно, как хоккейный комментатор разбирает удаление.
— Заходи.
Вера не сняла куртку. Осталась стоять в коридоре. На тумбочке у зеркала — ключи Олега на связке, счёт за интернет, початая бутылка минералки.
— Оль, — крикнул Олег в глубину квартиры. — Вера пришла.
— Я на минуту, — сказала Вера.
Она достала из сумки жёлтый почтовый конверт. Плотный, формата А4. В нём лежали две бумаги: копия искового заявления об оспаривании дарственной и копия больничной выписки отца за две тысячи девятнадцатый. Вера положила конверт на тумбочку, рядом с ключами Олега.
— Это тебе. Почитаешь.
Олег посмотрел на конверт. Не взял.
— Вер, ты чего?
— Почитаешь.
— Вер, ты серьёзно, что ли?
— Серьёзно.
Из комнаты вышла Светлана, в халате, с полотенцем на голове.
— Вера? Чего ты в дверях? Раздевайся.
— Я не буду, Свет. Мне ехать.
Светлана посмотрела на конверт. На Олега. На Веру.
— Это что?
— Олег откроет, — сказала Вера. — Там всё написано.
— Вер, слушай, давай сядем, поговорим. — Олег начал прежним, мягким, удобным голосом. — Вер, мы же своя кровь. Мы же не чужие.
Вера посмотрела на него.
— Олег, отец в ноябре в тетради написал: «Спросить у Веры, когда поедем». Он у меня спрашивал. Не у тебя. Я это не забуду.
— Вер, ну это он от слабости.
— От слабости — это когда ты его полгода не навестил, Олег. А тетрадь — это он сам подбивал. Чтобы никому не быть в тягость.
Светлана поджала губы.
— Вера, ты устала. Мы все устали.
— Я не устала, Свет. Я поеду.
Олег стоял с конвертом в руках — уже поднял его, но ещё не открыл.
— Вер, мы же семья.
— Вот и веди себя как семья.
Вера повернулась, открыла дверь. Лифт стоял на этаже. Она вышла на лестничную клетку. Дверь за её спиной закрылась мягко. Олег не дёрнул.
На лестничной клетке Вера поставила сумку на батарею у лифта и достала из внутреннего кармана куртки серый кулёчек. В кулёчке — часы «Полёт». Ремешок металлический, мужской, расстёгнутый. Надела на левое запястье. Ремешок был длинноват на два звена — часы сползли к запястью. Застегнула. Подержала руку. Часы шли, секундная стрелка тикала ровно.
Вера нажала на кнопку лифта. Лифт пришёл.
На улице темнело. Вера пошла к остановке. Руку с часами держала в кармане куртки — ремешок всё-таки длинноват, надо будет у часовщика на Февральской убрать пару звеньев. Это она подумала на остановке, пока ждала сто седьмой автобус. Автобус пришёл. Вера села в конце салона, достала телефон — от Олега сообщений не было. От Алины: «Мам, ты где».
Вера написала: «Еду».
Автобус поехал.