Тамара толкнула калитку бедром, руки были заняты — сумка и пакет с хлебом, — и во двор сразу уткнулась взглядом в чужую «Газель». Стояла задом к сараю, борт откинут, под навесом ровным рядком пустые ящики. На лестнице, прислонённой к Белому Наливу, к той самой, что мать сажала ещё при отце, топтался мужик в синей футболке. Юрий внизу, табуретка под ногой, объяснял:
— С этой не бери, мелкая. Начинай с крайней, там налив хороший. Потом на Антоновку перейдём.
Тамара поставила сумку на крыльцо. Хлеб сверху положила.
— Юра.
Он обернулся так, будто она вышла из дома в тапочках. Не приехала с автостанции на попутке — просто, понимаешь, отошла на минутку.
— О, Том, а мы тебя к обеду ждали. Думали, ты рейсом в одиннадцать. Ну раздевайся, ставь чайник.
— Ты это кого привёз?
— Да Витёк, от Зинкиной двоюродной, ты его не знаешь. Он на машине, за полбака всё увезём.
— Куда увезём?
Юрий посмотрел на неё с той своей улыбочкой — снисходительной, которая у него включалась, как только разговор становился неудобным.
— Том, ну ты чего, прям с поезда, что ли. Август на носу. Яблоки падают. Чего им пропадать.
Тамара молча прошла мимо него в дом. В сенях пахло старым деревом и пылью — за две недели, пока её не было, никто, конечно, не подмёл, разумеется. На кухонном столе стояла банка варенья, городская, из магазина — значит, Зинаида тут. В комнате — скинутые пакеты, чьи-то детские сандалии у порога, чужая сумка на её кровати. На табуретке лежала её телефонная книжка, раскрытая на той странице, где у неё аккуратно выписаны мастера: Семёныч — крыша, Лида — соковыжималка, Колька — вода. Открыли, полистали, положили как попало.
Она постояла у окна. Во дворе Юрий уже показывал Витьку на следующую яблоню, как распорядитель.
— Зин, — сказала Тамара, выйдя в сени. — Зин, ты где?
Из-за дома отозвалось:
— Тут я, на грядках.
Зинаида вышла из-за угла с тазом падалицы. На ней был Тамарин старый ситцевый халат — тот, что висел на гвозде у двери, для огорода.
— А, приехала. Мы тут, видишь, уже работаем. Что ты одна-то всё будешь таскать. Юра договорился, снимем спокойно, разберём.
— Кто договорился?
— Ну как кто. Юра. Ты же знаешь, он всегда договаривается. Витя за четыре тысячи всё вывозит, ящики свои. Это тебе не то, что мы в прошлом году с маршруткой мучились.
— Зин. Я ничего не просила вывозить.
Зинаида поставила таз и вытерла руки о халат. О её халат, да.
— Том, ну что ты опять. Ты на работе до субботы была? Была. А яблоки ждать не будут. Хорошо хоть мы вырвались, Паша вечером подъедет, с Мариной и мелкими.
— Павел тоже едет?
— А как же. Он детям компот на зиму обещал. Марина два мешка сахара уже взяла, по восемьдесят, расстроилась — дорого.
Тамара посмотрела на ящики под навесом. Десять штук, крепкие, с биркой «ООО Плодсбыт». Не от фонаря.
— Зин, а ты мне в среду звонила — про что?
— Да про детей, в лагерь собираем.
— А про яблоки ничего не говорила.
— Ну а что про них говорить, Том. Август же. Или ты теперь с родни расписку брать будешь?
Сказала легко, между делом, складывая в таз падалицу и уже переходя к следующему кусту. Тамара поняла: спорить с Зинаидой — как с погодой. Развернулась и пошла в дом.
На кухонной полке, под жестянкой «Чай грузинский», лежала её тетрадь. Чёрная, в клеточку, угол обмотан синей изолентой. Она пролистала последние страницы. Апрель — обработка от парши, две бутылки Скора, тысяча двести. Май — побелка, известь, медный купорос, восемьсот. Июнь — Колька привёз воду, две бочки, полторы. Июль — Семёныч смотрел крышу сарая, сказал, листы по низу гнилые, менять, считал на коленке — минимум сорок пять, а если с обрешёткой и работой, то под шестьдесят. Июль — соковыжималка, ремонт вала, Лида взяла две тысячи, сказала «по-соседски». Листок с расчётом на крышу дома — край над верандой просел, Семёныч обещал приехать к концу августа.
Тамара закрыла тетрадь, положила обратно. Достала из сумки конверт с деньгами — половина отпускных, она их отдельно откладывала, от поездки отдельно, — и переложила в нижний ящик комода, под бельё. Туда, куда никто не лезет.
Про отпуск она старалась не думать при них. Восьмое августа, в шесть утра, автобус «Ярославль — Кострома — Суздаль — Владимир», шесть дней. Валька купила им обеим, расплатились пополам — четырнадцать двести с человека. Тамара за всю жизнь дальше Анапы в восемьдесят девятом и санатория в Кисловодске, куда её от автопарка на неделю отправили в две тысячи четвёртом, никуда не ездила. Валька смеялась: «Том, ты в Ферапонтове фрески увидишь. Ты ж в церкви своей районной и то обои моешь».
Она вышла во двор. Юрий уже слез, стоял, курил, смотрел на сад.
— Юр, подойди.
— Ну.
— Садись.
Он сел на лавку у столика, где они с матерью раньше чистили вишню. Столик липкий — кто-то уже успел попить чай с вареньем. И сахаром посыпали, видимо.
— Юр. Крыша сарая. Я тебе звонила в июне.
— Ну звонила. И что.
— Семёныч считал — шестьдесят. С работой.
— Шестьдесят чего?
— Тысяч, Юра. Шестьдесят тысяч.
Юрий выдохнул дым и посмотрел на неё так, будто она глупость сказала. При людях.
— Том, ты чего вообще. Какие шестьдесят. Сарай постоит ещё. У меня на даче такой же, с девяностых.
— Край течёт. Инструмент сыреет. Велосипед материн заржавел.
— Ну продай велосипед. Он всё равно никому.
Тамара помолчала. Про велосипед ответить не могла — внутри чем-то качнуло и встало.
— Юр, я не про велосипед. Я про то, что я крышу в этом году делаю. Мне нужны деньги. Я предлагаю: вы берёте не всё, а часть. Остальное я сдам.
— Куда сдашь?
— В Торопово. Плодсбыт берёт: по двадцать пять за килограмм, Антоновку — по тридцать пять.
Юрий медленно повернулся к ней всем корпусом.
— Ты что, всерьёз?
— Всерьёз.
— Том. — Он произнёс её имя как учитель, у которого уже устали нервы. — Ты хочешь отцовский сад… в приёмку.
— Юра. Сад посадил отец с матерью. Дом на меня. Я тут каждую весну обрабатываю. Я в июне воду привозила. Я ремонт плачу.
— Никто тебя не заставлял.
— А кто заставит? Ты приедешь в апреле лестницу держать?
Он махнул рукой. Отмахнулся.
— Том, ну что ты опять считать начала. Мы семья. У всех свои расходы. У Саньки второй курс, у Лильки зубы. Ты одна, у тебя Лена с мужем, они тебя сами кормят, если что.
— Меня никто не кормит, Юра. Я двадцать восьмой год диспетчером.
— Ну и.
Подошла Зинаида, вытирая руки о полотенце. Полотенце тоже её, Тамарино, но это уже такая мелочь, что и замечать смешно.
— О чём спор-то?
— Да вот. Тамара деньги с нас хочет брать за яблоки.
— Я не деньги беру. Я говорю — скиньтесь на крышу.
Зинаида усмехнулась и села рядом с Юрой. Она умела садиться так, что сразу понятно — надолго, и спорить с ней будет утомительно. Она даже плечом слегка двинула, устраиваясь.
— Том, я тебя не узнаю. Мы же не чужие. У мамы твоей тут всё начиналось. Ты правда хочешь, чтобы я детям говорила — тётя Тома нам яблоки не даёт, потому что денег просит?
— Зин, я не говорю «не даёт». Я говорю — не всё.
— А сколько «не всё»? Три ящика, пять? Кто будет мерить, с весами бегать?
— Можно и с весами.
Зинаида коротко хохотнула.
— Ой, Юра, ты слышал? Мы теперь с весами приезжаем, как на рынок.
Юрий не смеялся. Он смотрел на сад, прищурившись, как будто считал яблони. Тамара знала этот его взгляд. Так он считал, сколько где кому уже пообещал.
— Юр, — сказала Тамара. — Ты кому говорил, что привезёшь?
— В смысле?
— Ты Витьку платишь четыре. Не просто же так.
Он помолчал.
— Ну, Колюне ящик. И Генке из гаража. Они мужики нормальные, всегда выручают.
— Генке из гаража.
— Ну да. Он мне коробку передач дешевле сделал. Я обещал яблок.
Тамара кивнула. Не потому, что согласилась. Просто чтобы запомнить.
— Юр, так ты моими яблоками расплачиваешься за свою машину?
— Том, ну ты что городишь. Яблоки ж не твои. Они отцовские.
Сказал спокойно, даже Зинаида не поправила. Тамара встала.
— Пойду чайник поставлю.
— Вот это другой разговор, — обрадовалась Зинаида. — Том, ты свои огурцы малосольные не сделала? Я прям соскучилась.
На кухне Тамара налила воды в чайник, поставила на газ, зажгла спичку. Руки работали сами. Голова — отдельно. Крыша — шестьдесят. Труба — пятнадцать, Колька говорил, хомуты менять. Тур — четырнадцать двести, уже отданы. На книжке сорок одна, отпускные двадцать две, минус уже потраченные две с половиной на рассаду и Скор. Меньше, чем нужно. Сильно. А если уйдёт половина ящиков «Генке из гаража», то вообще.
Она открыла тетрадь снова, села на табуретку. Посчитала деревья. Белый Налив — три штуки, с них в хороший год по четыре-пять вёдер каждое. Антоновка — шесть, по шесть-семь. Штрифель у забора — два, но мелкие в этом году. Ещё Мельба и Осеннее полосатое. По-честному, год был урожайный — она сама в июле с Колькой ветки подпирала, один сук на Антоновке рогатиной подпёрли, думали, треснет. В приёмке тысяч сорок могло выйти. Если всё.
Закрыла тетрадь.
Во дворе опять застучала лестница.
— Юр! — крикнула в окно. — Подожди ты с ней.
— Да чего ждать, Том, дождь по телевизору обещали.
— Подожди, я сказала.
Пожал плечами, но слез. Витёк сел на бревно и закурил. Как будто его это вообще не касается. А его, в общем-то, и не касается.
Вечером приехал Павел. Он всегда приезжал тихо — Марина с детьми в машине, сам за рулём, фары мазнули по забору, посигналил два раза коротко. Дети, Лёша и Настя, выскочили с пакетами чипсов. Марина вышла с термосом.
— Тётя Тома, мы вам творог привезли. Свежий. И пряники.
— Спасибо, Мариш.
Павел обнял её без особого чувства, как обнимают по привычке. Плечом даже не прижал.
— Ну что, Томка, как тут у вас?
— У меня. У нас с тобой квартиры в городе, Паш. А тут — у меня.
Он засмеялся, не поняв. Или сделал вид, что не понял. С Павлом всегда так — не разберёшь.
— Да ладно, ты чего сразу.
За ужином — картошка, малосольные огурцы (она всё-таки успела, банку из холодного подвала), яичница, колбаса, которую привезла Зинаида, — все сидели за тем самым длинным столом, за которым раньше сидели с матерью и отцом. Тамара на это старалась не смотреть. Юрий налил себе и Павлу, женщинам компот.
— За встречу, — сказал Юрий.
Выпили. Помолчали. Потом Павел спросил:
— А чего, Том, ты правда решила в тур этот?
— Решила.
— Восьмого?
— Восьмого.
— А как же… — он запнулся, посмотрел на Юру.
Юрий отставил рюмку.
— Паш, тут такая история. Тамара хочет половину в приёмку сдать.
Павел медленно кивнул, переваривая.
— А нам?
— А нам — остальное.
— Остальное — это сколько?
— Вот и я спрашиваю, — вставила Зинаида. — Сколько «остальное»?
Тамара положила вилку.
— Паш. У меня крыша на сарае рушится. Край дома просел. Я в прошлом году не делала, надеялась, постоит. В этом уже нельзя. Семёныч сказал — до снега.
— Ну так мы поможем, — быстро сказал Павел. — Что там, пару листов прибить.
— Паш. Это не пару листов. Это шесть десятков.
Марина, которая до этого молчала и только следила, чтобы Настя не полезла пальцами в огурцы, вдруг сказала:
— Тёть Том, а может, не сейчас? Может, на следующий год? Вы ж в отпуск едете, деньги же нужны.
— Деньги мне и нужны, Мариш. Отпуск уже оплачен.
— Ну так откажитесь, — сказала Марина и сразу смутилась. Щёки у неё красные стали. — Я в смысле, Валя же поймёт.
— Не откажусь.
За столом стало тихо. Юрий медленно намазывал хлеб маслом. Долго намазывал, с чувством.
— Том, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты пойми. Мы не против крыши. Мы за. Но у нас тоже планы. Лёша в первый класс идёт, рюкзак, форма. У Саньки репетитор по физике. У меня лето не очень было с заказами.
— Юр. У меня тоже лето не очень. Лена звонила, ей стиральную машину покупать.
— Так пусть Лена и скидывается.
— Лена скинется. Триста.
— Триста чего?
— Триста — в смысле по-человечески, не вопрос. Она дочь.
— А мы, значит, кто.
Зинаида вмешалась — мягко, с улыбкой, как она умеет. Эта её интонация, когда тебя пытаются выставить дурой и при этом вроде как заботятся.
— Томочка, ну не делайте вы из мухи слона. Сейчас соберём, что есть. Банок наделаем. Сок выжмем. Остальное — как пойдёт. Если у тебя копеек не хватит на крышу, Юра добавит потом. Правда, Юр?
— Правда, — сказал Юрий.
Тамара посмотрела на него. Так же он говорил два года назад — что вернёт ей за стеклопакет в сенях, который они зимой коллективно били пьяными на Новый год. Не вернул. Потом говорил, что отдаст за воду в позапрошлом июле. Тоже нет. Тамара не напоминала — неловко как-то напоминать. Она же сама раньше говорила: «берёте — и берите, мне не жалко». Ей и правда было не жалко. Пока «берите» не стало «наше».
— Хорошо, — сказала она. — Как пойдёт.
Все заметно расслабились. У Зинаиды прям плечи опустились. Она тут же начала рассказывать, как у соседки в городе коммуналка выросла. Павел налил себе ещё. Марина стала звать детей из сада, там темнело.
Тамара вышла на крыльцо. Ночь тёплая, без ветра, со стороны трассы слышно, как идёт фура. Она достала телефон и набрала Вальку.
— Валь.
— Том, ты чего так поздно? Я уж думала, ты передумала.
— Нет. Я еду.
— Ну слава богу. У меня Петрович с работы замучил: «куда ты собралась, куда ты собралась». Я говорю — с Томкой, а он: «а Томка муж, что ли, раз с ней можно». Дурак.
— Валь. Ты завтра Семёныча в магазине не увидишь?
— Увижу, наверное. Он туда за хлебом всегда к одиннадцати.
— Скажи, пусть завтра заедет. Я буду дома.
— Скажу. А что, надо что-то решать?
— Надо.
Утром Юрий был уже в саду. Работал по-своему, по-хозяйски — аккуратно снимал с Белого Налива, складывал в ящики, помечал. Она подошла ближе. На ящиках — химическим карандашом: «Генка», «Колюне», «в гараж», «тёще», «Пашке в Подольск». Пять уже заполнены.
— Юр.
— М.
— Тёще — это чьей?
— Моей. Она просила на сушку.
— А тёще моей ничего не надо? У мамы твоей есть сахар, а у меня крыша.
Он не ответил. Сорвал яблоко, подбросил, положил.
— Юр, сколько ты всего планировал увезти?
— Ну… — прикинул. — Ящиков десять. Ну двенадцать. Куда меньше-то.
— Двенадцать ящиков — это тонна с лишним.
— Ну и что. Год урожайный.
— Это тонна с лишним, Юр. В приёмке это тысяч тридцать. Ты понимаешь?
— Том, ты мне опять эти цифры. Я ж не на рынок везу. Это людям, по-человечески.
— По-человечески — это когда «на тебе, Том, пятёрку на крышу». А не когда «мне Генке за коробку».
Он отвернулся и продолжил срывать. Тамара постояла ещё минуту и пошла в дом. Ноги сами пошли.
В обед приехал Семёныч на своём синем «Москвиче». Сел на лавку, снял кепку, посмотрел на сарай, потом на край дома. Семёныч смотрит — как диагноз ставит.
— Тамар Николаевна, я ж тебе говорил. Сарай — ну шестьдесят, если с обрешёткой и моей работой, плюс доставка листов из Ростова.
— А дом?
— Дом — ещё тридцать. Дом можно до весны. Сарай — нет.
— Когда ты сможешь?
— С пятого свободен. До пятого у Петровых коровник.
— Тогда с пятого. Задаток в понедельник дам.
— А деньги-то есть?
— Будут.
Семёныч кивнул, надел кепку, уехал. Ни одного лишнего слова. Потому и Семёныч.
Юрий слышал разговор от сарая. Когда «Москвич» проурчал за калиткой, Юрий подошёл.
— Том, ты это всерьёз?
— Всерьёз.
— И откуда у тебя шестьдесят?
— Оттуда же, откуда у всех. С яблок.
Он помолчал. Потом сказал негромко, но так, чтобы она точно услышала:
— Ты что, за яблоки с родни деньги возьмёшь? Совсем чужая стала.
Вот, значит, так.
Тамара не стала отвечать. Прошла в сени, взяла телефон, вышла за калитку — чтобы никто не слышал, — и набрала заготовителя из Торопова. Записан он был ещё в прошлом году, Колька дал: «Тамар, если чего, Михалыч берёт честно, не обвешивает».
— Михалыч, это Кузнецова. Тамара Николаевна, из Подлипок. У меня Белый Налив и Антоновка. Могли бы подъехать в понедельник?
— В понедельник утром могу. Часам к десяти. Тара своя?
— Своя. Семь ящиков точно. Может, восемь.
— Годится. Сухое, без червя?
— Сухое. Сама сниму.
— Значит, жду.
Тамара вернулась во двор. Зинаида как раз раскладывала на столе банки — вымытые, подписанные фломастером: «Яблочный сок 2025, Юрины». Заранее, значит, готовила. Ещё до разговора.
— Зин.
— Да?
— Соковыжималка моя.
— Ну твоя, мы же не спорим. Мы просто сок делаем, ты ж сама раньше…
— Зин. Соковыжималка моя. Банки мои. Сахар твой — это да, твой. Сахар забирайте обратно, если хотите.
Зинаида моргнула.
— Том, ты чего это?
— Я в понедельник сдаю семь ящиков. Михалыч приедет.
— Куда семь?
— В приёмку.
— Юра! — позвала Зинаида. — Юра, иди сюда.
Юрий подошёл, хмурый.
— Я уже слышал. Том, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— А нам что?
— Вам — Белый Налив с трёх нижних веток, который у забора. Там ящика три-четыре наберёте. И банок сока пять литровых. Как всегда.
— Это что, всё? — спросила Зинаида.
— Всё.
— Пока молчала — семья была, а как считать начала — так сразу хозяйка нашлась, — сказала Зинаида.
— Хозяйка, — сказала Тамара. — Да. Хозяйка.
Больше объяснять не стала. Повернулась и пошла в сарай за маркером. Чёрный, толстый, лежал на полке у ящика с гвоздями. Лежал как раз там, где мать его всегда держала, хотя матери уже сколько лет как нет.
Вышла обратно, подошла к тем ящикам, где Юрий вывел свои имена — «Генка», «Колюне», «тёще», «Пашке в Подольск», «в гараж».
Зачеркнула первое.
Зачеркнула второе.
Юрий стоял рядом и молчал. Зинаида открыла было рот, но Тамара не подняла головы. Не до разговоров.
Зачеркнула третье. Четвёртое. Пятое.
Потом на двух самых больших, ровных, из-под которых ещё не сошла типографская наклейка «Плодсбыт», написала крупно, на боку — одно слово.
КРЫША.
И на втором — то же самое.
КРЫША.
Маркер скрипел. Нажимала твёрдо, чтобы потом не стёрлось.
— Том, — сказал Павел, вышедший из дома на голоса. — Ну зачем ты так.
— Вот так, Паш. Два ящика — крыша. Ещё пять — тоже крыша, только с трубой.
— А нам?
— Вам я сказала.
Павел посмотрел на Юрия. Юрий плюнул в траву и пошёл к «Газели». Витёк, сидевший всё это время на бревне, поднялся.
— Ну чего, Юр, грузим или как?
— Грузим. Четыре ящика у забора. Те, что с нижних.
— Четыре?
— Четыре.
Витёк пожал плечами и стал перетаскивать. Зинаида ушла в дом и там стала греметь посудой громче, чем надо. Марина тихо собирала детей.
В воскресенье Тамара с Колькой сняла Антоновку с трёх деревьев. Снимала аккуратно, с лестницы, в вёдра, из вёдер в ящики. Колька не спрашивал зачем, только один раз сказал:
— Том, ты в этом году как-то сама.
— Сама, Коль.
— Юра знает?
— Знает.
— Ну, бог с ним.
В понедельник в десять подъехал Михалыч на старенькой «Газели» с тентом. Взвесил прямо во дворе, на своих весах. Антоновка — по тридцать пять, Белый Налив — по двадцать пять, Штрифель он брать не стал, сказал, мелкий. Вышло двадцать две пятьсот. Отдал наличными, в конверте, без лишних слов.
— Тамара Николаевна, если что, в сентябре поздняя пойдёт — звоните.
— Позвоню.
Она посмотрела, как два ящика с надписью «КРЫША» уезжают в кузове, как тент завязывают на узел, как машина выруливает со двора. Следа на траве от колеса не осталось — земля сухая.
Юрий и Зинаида уехали ещё накануне вечером. Молча. С четырьмя ящиками Белого Налива, двумя банками варенья прошлого года из подвала (она не стала считать) и пятью литровыми банками сока, которые Зинаида выжала в воскресенье в молчании, поджав губы. Павел уехал с ними, забрал для Марины ведро падалицы на компот. Лёша на прощание обнял Тамару за ногу. Вот это было — неприятно. Это единственное, что было неприятно.
Пятого августа приехал Семёныч с двумя мужиками и «Газелью» с листами. Задаток — двадцать — Тамара отдала из конверта Михалыча, остальное договорились по окончании. Работали три дня. На крышу сарая ушло сорок восемь — Семёныч с поставщиком сторговался по-свойски. Оставалось ещё на трубу и часть на веранду.
Седьмого августа вечером Тамара уложила сумку: платье светлое, кофту на плечи — в автобусе кондиционер, резиновые тапочки — вдруг где дождь, паспорт, телефон, зарядка, лекарства, конверт с оставшимися деньгами — тысяч восемь, на сувениры и на еду в дороге. Валька позвонила в одиннадцать.
— Ну что, Томка, готова?
— Готова.
— Я шарф взяла, в Суздале по утрам холодно, пишут.
— Взяла.
— Ну, до завтра.
Тамара положила трубку и ещё постояла у стола. На столе — чёрная тетрадь с изолентой. Открыла последнюю страницу, где шли расходы, и дописала: «5.08 — крыша сарая, сорок восемь. Остаток на трубу — двенадцать восемьсот. Сдано в приёмку 22 500». Закрыла.
В шесть утра восьмого она вышла к остановке. Автобус пришёл вовремя. Валька уже сидела у окна, махала. Тамара поставила сумку в багажник, села рядом.
— Ну? — спросила Валька.
— Ну поехали.
За окном поплыли заборы, колонки, «Магнит» и «Пятёрочка», потом поле, потом лесополоса. Тамара подумала, что надо было калитку на большой замок закрыть, а не на щеколду — мало ли. Потом подумала, что Юрий ключа не брал, он всегда звонил заранее. Всегда. Теперь — как будет.
Достала термос, налила Вальке чай.
— На, грейся. До Ярославля ещё четыре часа.
— Том, а яблоки-то на дереве ещё остались?
— Остались. На осень. Штрифель поспеет к концу августа, я вернусь — сниму.
— Одна?
— С Колькой. Как всегда.
Валька кивнула и отвернулась к окну. Тамара закрыла глаза — не чтобы спать, а чтобы просто посидеть немного без всех. В голове крутилось: Семёныч с трубой, задаток мастеру по водостоку — надо в сентябре позвонить, Лена с её стиральной машиной, банки в подвале — пересчитать по возвращении.
Автобус шёл ровно. Дорогу в том году переложили.
Где-то под Переславлем, часа через два, телефон звякнул. Сообщение от Юрия: «Том, зря ты так. Мать бы не одобрила».
Тамара прочитала. Подумала. Не ответила. Не потому, что не знала, что сказать. Знала. Просто уже не было нужно.
Убрала телефон в сумку, достала пакетик с карамельками, который Лена сунула ей на прощание, и протянула Вальке одну.
— Бери. Дорога длинная.