Козлов вёз шесть канистр.
Три — в багажнике, две — на заднем сиденье, одна — рядом, на пассажирском. Чтоб не опрокинулась. Бензин — левый, из Кумышенки. У знакомого Петровича, который на нефтебазе работает. По полцены. Козлов экономил.
Не потому что жадный — потому что бедный.
Работал он на лесоповале, жена — в школе уборщицей. Дочь в техникум поступает — нужны деньги. Сын в армии — тоже нужны деньги. А ещё — кредит за машину. Машину он купил полгода назад, «девятку», подержанную, но свою. Чтобы на работу ездить — от дома до леса тридцать километров, рейсовый автобус ходит два раза в день.
— Зачем тебе машина? — спрашивала тёща. — На работу стоптать можно.
— Не буду я стоптать, — отвечал Козлов. — Я водитель. Не пешеход.
Тёща фыркала. Жена молчала. Дочь просила на телефон новый — старый, кнопочный, одноклассницы смеются.
Козлов считал деньги каждый вечер. Раскладывал на столе — здесь за свет, здесь за газ, здесь — в долг Олежкину, здесь — за бензин. И вечно бензин — самая жирная пачка. Зарплата маленькая, а ездить надо.
И тут Петрович:
— Козлов, есть движуха. Бензин по тридцать. Нормальный, не разбавленный.
Козлов засомневался. Потом подсчитал. Потом ещё раз засомневался. Потом сказал:
— Давай.
Он купил шесть канистр — на две тысячи четыреста. По рыночной цене это было бы пять тысяч. Экономия — две тысячи шестьсот. Дочь можно отправить в техникум не голодной. Сыну — передачу послать.
Козлов улыбался за рулём, везя канистры через лесную дорогу, срезая путь к дому.
Переезд был без шлагбаума.
Такие в лесу — обычное дело. Шпалы, рельсы, два столба с отражателями. И всё. Ни звонка, ни барьера. Просто дорога пересекает рельсы, и если повезёт — проедешь. Если не повезёт — посмотришь налево, посмотришь направо.
Козлов посмотрел налево. Пусто.
Посмотрел направо. Пусто.
Тронулся.
Машина встала прямо на рельсах.
Не заглохла — встала. Двигатель работал, но колёса не крутились. Козлов понял: сцепление. Оно у него последний месяц барахлило — то цепляет, то нет. Он думал — ещё поездит, денег на ремонт нет. Экономил. Как всегда экономил.
— Ну! — Козлов дёрнул рычаг. — Ну!
Ничего. Машина стояла, мотор ревел, а колёса — мёртвые.
И тут он услышал.
Низкий, далёкий гул. Не громкий ещё, но уверенный — такой, какой бывает, когда поезд далеко, но едет точно сюда. Козлов высунулся в окно. Между деревьями, за поворотом — фара. Маленькая, жёлтая, но растущая.
— Нет, — сказал Козлов вслух. — Нет, нет, нет.
Он дёрнул рычаг снова. Снова. Сцепление не цепляло. Поезд гудел громче. Козлов видел, как между деревьями мелькают вагоны — грузовой, длинный, тяжёлый. Три минуты — и он здесь. Может, две.
Козлов открыл дверь. Выбежал. Побежал к багажнику. Открыл.
Шесть канистр. Три тысячи шестьсот рублей. Дочь в техникуме. Сын в армии. Тёща, которая скажет: «Я же говорила». Жена, которая будет молчать. Кредит за машину, которая стоит на рельсах и которую сейчас раздавит поезд.
Он схватил канистру. Потом вторую. Понёс в кусты — за пять метров от рельсов. Вернулся за третьей. Поезд был уже близко — гул стал рёвом, земля дрожала. Четвёртую канистру он вытащил. Пятую.
Шестую — с пассажирского сиденья — он не успел.
Козлов побежал. Прыгнул в кусты за секунду до того, как поезд ударил по машине.
Звук был страшным.
Не громким — страшным. Как будто кто-то смял консервную банку, только размером с автомобиль. Козлов лежал в кустах, закрыв голову руками, и слышал, как его «девятка» — его первая машина, его свобода, его кредит — скрипит, ломается, скручивается в комок под колёсами грузового поезда.
Потом стало тихо.
Козлов открыл глаза. Над ним — небо, облако, ветка ели. Он пошевелил руками — целы. Ноги — целы. Живот — цел. Он сел.
Дорога. Рельсы. И то, что осталось от «девятки» — ржавая лепёшка, вдавленная в землю. Дверь отлетела на десять метров. Багажник — словно его и не было. Шестая канистра — та, что на сиденье — разорвалась, и бензин горел синим пламенем на рельсах.
Козлов долго сидел в кустах. Потом встал, отряхнул колени и посчитал.
Пять канистр в кустах — целы. Три тысячи рублей. Машина — в утиле. Кредит — триста тысяч. Страховки — нет, не успел оформить, экономил.
Он засмеялся.
Тихо, беззвучно, с закрытым ртом. Потом сел на землю и заплакал. Не от горя — от того, что жив. И от того, что жалко. И от того, что стыдно. И от того, что страшно было — как в детстве, когда ночью просыпаешься и не понимаешь, где ты.
Дома жена встретила на пороге.
— Ты почему пешком?
— Машина сломалась, — сказал Козлов.
— Где?
— На переезде.
— А бензин?
— Пять канистр привёз. Одну — нет.
Жена посмотрела на него. Долго, внимательно — так смотрят, когда понимают, что человек не всё рассказал.
— Козлов, — сказала она. — Что произошло?
Он рассказал. Всё. Про сцепление, про поезд, про канистры. Жена слушала молча. Потом сказала:
— А если бы ты не стал канистры вытаскивать? Если бы сразу побежал?
Козлов задумался.
— Не знаю. Наверное, успел бы. Может, нет. Я... я не думал. Я просто — побежал за канистрами. Как автомат.
— Ты рисковал жизнью — за три тысячи рублей.
— Это не три тысячи, — сказал Козлов. — Это — дочь в техникуме. Сыну — передача. Это — ползарплаты.
Жена молчала. Потом обняла его — крепко, грубо, как обнимают только тогда, когда очень страшно.
— Дурак ты, — сказала она в плечо. — Дурак.
Олег из бригады узнал первым.
— Козлов, ты что, псих? Ты бегал за канистрами перед поездом? Ты хоть понимаешь, что...
— Понимаю.
— Три тысячи рублей! Ты за три тысячи рублей жизнью рисковал!
— Это не три тысячи, — снова сказал Козлов.
Олег помолчал. Потом сказал:
— Ладно. Я понимаю.
И действительно понимал. Потому что у Олега был такой же кредит, такая же зарплата, такая же жизнь — считать каждую копейку, экономить на страховке, на ремонте машины. На всём...