Чемодан был старый, с погнутой ручкой. Катя тянула его по лестнице, и он глухо бился о каждую ступеньку — бум, бум, бум, — как будто отсчитывал последние секунды её прежней жизни.
— Не хлопай дверью, — крикнул Андрей сверху.
Она не хлопнула. Просто закрыла — тихо, почти нежно. Так закрывают крышку гроба.
На улице было восемь утра. Середина ноября. Мокрый снег лепил в лицо, таял на ресницах. Катя остановилась у подъезда, поставила чемодан на асфальт и огляделась — будто впервые видела этот двор с облезлыми качелями, кривой лавочкой и вечно сломанным фонарём у арки.
Пять лет она ходила мимо этого фонаря. Пять лет.
В сумке лежало три тысячи рублей, банковская карточка с нулём и телефон, в котором разрядился аккумулятор. Больше ничего. Андрей перед уходом аккуратно достал из её кошелька всё, что там было, — «на коммуналку за прошлый месяц», объяснил он. Она не спорила. Уже не было сил спорить.
Свекровь Валентина Петровна стояла в дверях в халате и смотрела, как невестка уходит. На её лице было то выражение, которое Катя хорошо изучила за пять лет — смесь брезгливости и торжества.
— Езжай в свою деревню, — сказала она напоследок. — Там тебе и место.
Катя обернулась. Посмотрела на свекровь. Ничего не ответила.
Деревня. Как будто это было оскорбление.
* * *
Она выросла в Малых Вязах — посёлок в двухстах километрах от города, триста дворов, один магазин, клуб с треснувшей стеной и река, по которой в июне плыли кувшинки. Мать работала на молочном заводе, отец — на лесопилке. Простые люди. Не богатые.
Катя уехала в город в восемнадцать лет, поступила в педагогический на заочное, устроилась в детский сад помощником воспитателя. Там и познакомилась с Андреем — он приводил племянника. Красивый, городской, с машиной. Она влюбилась почти сразу.
— Ты знаешь, что у него мать? — предупреждала подруга Оля. — Она уже двух невесток съела.
— Не съест, — смеялась Катя. — Я жилистая.
Оказалось — жилистая, но не настолько.
* * *
Валентина Петровна начала с малого. Сначала — взгляды. Потом — замечания. Потом — разговоры с сыном, которые Катя слышала через стенку.
— Она же совсем тёмная, Андрюша. Вилку не так держит. Я вчера смотрела — она чай пьёт прямо из кружки, не из чашки.
— Мама, что за бред.
— Ну посмотри сам. Я же не выдумываю. И готовит плохо. Борщ вчера — это же было несъедобно.
— Мне понравилось.
— Тебе всё нравится, ты просто не хочешь расстраивать.
Борщ у Кати был хороший. Она знала. Рецепт был от бабушки — с томатом, с фасолью, с лавровым листом. Андрей всегда съедал по две тарелки.
Но Валентина Петровна умела работать медленно. Не торопилась. Капля за каплей — и через год Андрей уже смотрел на жену чуть иначе. Чуть сверху вниз. Как смотрят на что-то хорошее, но немного неловкое.
— Катюш, ну зачем ты так разговариваешь? — говорил он иногда. — Ну вот это слово, «давеча» — это же смешно. Так никто не говорит.
— Бабушка говорила.
— Ну вот именно.
Она начала следить за словами. Потом — за жестами. Потом вообще старалась меньше говорить в его присутствии, потому что никогда не знала, что окажется поводом для вежливой улыбки и «ну вот видишь, опять».
На третий год они поменяли квартиру. Из двушки — в трёшку. Рядом с Валентиной Петровной — не специально, так получилось, дом оказался в том же районе. Свекровь зачастила. Приходила без звонка, с пакетами, с кастрюлями.
— Я тут сварила, вы же не ели нормально, — говорила она, ставя на стол свой суп рядом с Катиным.
Андрей ел свекровин.
* * *
На четвёртый год Катя забеременела.
Она узнала в среду утром, стояла в ванной с тестом и чувствовала что-то странное — не радость, не страх, а что-то похожее на осторожность. Как будто нашла хрупкую вещь и не знала ещё, куда её нести.
Вечером сказала Андрею.
— Ты уверена? — спросил он.
— Да.
Он помолчал. Взял телефон. Вышел в коридор. Она слышала сквозь дверь: «Мам, тут такое дело...»
Валентина Петровна приехала на следующий день.
— Катюша, — начала она тем голосом, который Катя давно научилась распознавать — ласковым снаружи и холодным внутри. — Мы с Андрюшей поговорили. Ты понимаешь, что сейчас не лучший момент? У него на работе сложности, ипотека, и вообще...
— Вообще что?
— Ну, ты же сама понимаешь. Вы ещё не очень укрепились как семья. Торопиться не стоит.
Катя смотрела на неё. Потом перевела взгляд на Андрея, который стоял у окна и смотрел во двор.
— Андрей, — сказала она тихо. — Ты согласен с мамой?
Он обернулся. Пожал плечами — тем жестом, который означал «ну, в общем, да, но я не хочу об этом говорить напрямую».
Она не плакала. Пошла в спальню, закрыла дверь, легла на кровать и смотрела в потолок. Там было небольшое пятно от протечки — она всегда хотела его закрасить, всё откладывала.
Больше они к этому разговору не возвращались. Но что-то в ней сломалось именно тогда — тихо, без звука, как ломается сухая ветка под снегом.
* * *
На пятый год появилась Лена.
Катя не сразу поняла. Сначала просто — Андрей стал позже приходить. Потом стал чаще молчать. Потом однажды она взяла его телефон — зарядить, он попросил сам — и увидела переписку, которая была недостаточно спрятана.
Она прочитала три сообщения и положила телефон обратно.
За ужином он спросил:
— Что-то случилось?
— Нет, — сказала она.
Она не закатывала сцен. Не кричала. Ждала — сама не понимала, чего. Может, что он скажет сам. Может, что это окажется не то, чем кажется.
Через месяц он сказал.
Они сидели на кухне, уже поздно, Валентина Петровна ушла час назад. Андрей поставил чашку на стол и произнёс — ровно, заготовленно, как текст, который учил наизусть:
— Катя, я думаю, нам нужно расстаться. Мы разные люди. Ты это, наверное, и сама чувствуешь.
— Чувствую, — сказала она.
— Ну вот. Значит, ты понимаешь.
— Понимаю.
Он, кажется, ожидал слёз или скандала. Получил только — понимаю. Это его немного растерило.
— С квартирой... — начал он.
— Квартира твоя, я знаю. Я соберу вещи.
— Ну, не сразу, можно...
— Нет. Лучше сразу.
* * *
Она собирала три дня. Неторопливо, методично. Брала только своё — одежду, книги, несколько фотографий, бабушкину скатерть с вышитыми петухами. Андрей ходил мимо и делал вид, что занят телефоном.
Валентина Петровна пришла на второй день.
— Ну и куда ты поедешь? — спросила она с таким тоном, как будто это был не вопрос, а диагноз. — В деревню свою? Там хоть что-то есть у тебя?
— Разберусь.
— Разберётся она. — Свекровь поджала губы. — Пять лет прожила на всём готовом, мужниных деньгах, а теперь разберётся. Ты хоть понимаешь, что без Андрея ты никто? Без образования нормального, без профессии, без...
— Валентина Петровна, — перебила Катя. — Я вас услышала.
Больше она ничего не добавила. Продолжила складывать книги.
* * *
Три тысячи рублей.
Катя стояла у подъезда, смотрела на мокрый снег и думала — куда сначала. В голове было удивительно тихо. Никакой паники, никакого отчаяния — только эта тишина, как после того, как долго шумело и вдруг перестало.
Она достала телефон — он разрядился ещё вчера — и пошла в ближайшее кафе. Попросила разрешения зарядить. Заказала чай за восемьдесят рублей.
Пока чай остывал, она составила список.
Просто список — на бумажной салфетке, шариковой ручкой, которую дала кассирша. Что есть. Что нужно. Что сделать сначала.
Есть: педагогическое образование, пусть заочное. Пять лет работы с детьми — до замужества в детском саду, потом иногда подрабатывала репетитором, пока Андрей не сказал, что это «несолидно». Есть руки. Есть голова. Есть злость — тихая, холодная, рабочая.
Нужно: жильё. Работа. Время.
Сначала: позвонить Оле.
* * *
Оля сняла трубку после второго гудка.
— Катька? Ты где?
— В кафе на Садовой. Оль, я ушла от Андрея.
Секундная пауза.
— Я еду.
Оля приехала через двадцать минут — растрёпанная, в куртке поверх домашних штанов. Обняла, не спрашивая ничего. Потом отстранилась, посмотрела в лицо.
— Ты плачешь?
— Нет.
— Почему нет?
— Не знаю. Наверное, потому что давно уже всё знала.
Они просидели в кафе два часа. Оля слушала, иногда кивала, иногда ругалась вполголоса. Катя говорила — спокойно, почти монотонно, как будто рассказывала чужую историю.
— Ладно, — сказала Оля наконец. — Пока живёшь у меня. Раскладушку поставим, место есть. Разберёшься — переедешь.
— Я не хочу быть обузой.
— Ты мне скажи, когда станешь обузой, я тебе сразу скажу, — отрезала Оля. — А пока помолчи и поехали.
В такси Оля держала её за руку и молчала — хорошим, правильным молчанием. Не тем, которое ждёт слов, а тем, которое говорит: я здесь, мне не надо ничего объяснять.
Катя смотрела в окно. Город плыл мимо — мокрые деревья, огни, редкие прохожие. Ноябрь, восемь утра, и вся жизнь, которую надо было начинать заново.
— Оль, — сказала она тихо.
— Что?
— Ты помнишь, ты говорила — про его маму. Что она двух уже съела.
— Помню.
— Надо было послушать.
Оля хмыкнула.
— Ты бы не послушала. Ты тогда влюблённая была, как кошка весной. Бесполезно говорить.
— Ну вот.
— Ну вот. — Оля сжала её руку. — Зато теперь послушаешь. Когда надо будет.
Катя не ответила. Смотрела в окно.
— Надо будет, — согласилась она наконец.
* * *
Комната у Оли была маленькая — раскладушка стояла между шкафом и батареей. Но батарея была горячая, и в первую ночь Катя спала лучше, чем за последний год в той трёшке с видом на двор.
Утром она встала в семь. Пока Оля спала, сварила кашу, помыла посуду и села за Олин ноутбук.
Работа.
Она не замахивалась высоко. Не искала сразу что-то большое. Смотрела педагогические вакансии, административные должности в школах, репетиторские агентства. Составила резюме — аккуратно, честно, без лишнего.
Оля встала в девять, увидела кашу на плите, посмотрела на Катю.
— Ты уже работаешь?
— Ищу.
— Ну и правильно. — Оля налила себе чай, заглянула в ноутбук. — О, педагогические. Ты же с детьми умеешь?
— Умею.
— Тогда детские центры смотри ещё. Их сейчас много открылось, и народу не хватает.
Катя кивнула, сделала пометку.
— Оль, ты мне скажи честно, — сказала она, не отрывая взгляда от экрана. — Я выгляжу сейчас как человек, у которого всё рухнуло?
Оля помолчала.
— Нет. Ты выглядишь как человек, который наконец-то выдохнул.
Катя не ответила. Только открыла следующую вкладку.
В первую неделю — три отказа. Во вторую — одно приглашение на собеседование.
Детский развивающий центр в соседнем районе. Небольшой, частный. Нужен был методист — составлять программы для дошколят, иногда вести занятия. Зарплата скромная, но живая.
Она пришла на собеседование в единственном приличном платье — тёмно-синем, которое брала ещё до замужества. Волосы убрала, купила в переходе блокнот и ручку — на случай, если придётся записывать.
Директора звали Марина Сергеевна. Лет сорока пяти, быстрая, с цепким взглядом.
— Расскажите о себе, — сказала она.
Катя рассказала. Всё, что было нужно. Без лишнего.
— Почему ушли с предыдущего места?
— Личные обстоятельства. Переезд.
— Давно работаете с детьми?
— С восемнадцати лет.
— Программы писали?
— Нет. Но быстро учусь.
Марина Сергеевна посмотрела на неё — внимательно, без спешки.
— Знаете что, — сказала она наконец, — у меня было три кандидата с дипломами и портфолио. Они все говорили красиво. Вы говорите просто. Мне это нравится. Выходите в понедельник.
* * *
Она вышла в понедельник.
Первый месяц был трудный — много нового, много надо было понять и запомнить. Она приходила раньше всех и уходила позже. Дома — то есть на раскладушке у Оли — читала методические пособия, делала заметки, составляла таблицы.
— Ты не перестараешься? — спрашивала Оля.
— Нет. Мне нравится.
И это было правдой. Впервые за долгое время у неё было что-то своё — работа, которую она выбрала сама, без чьего-то разрешения.
На второй месяц Марина Сергеевна предложила ей вести утренние занятия — не помощником, а самостоятельно.
— У вас хорошо с детьми, — сказала она. — Они вас слушают. Это редкость.
— Меня бабушка учила — с ребёнком надо разговаривать, как со взрослым. Только медленнее.
— Хорошая бабушка была.
— Очень хорошая.
На третий месяц Катя сняла комнату — небольшую, в пятнадцати минутах от работы. С окном во двор, с подоконником, на котором сразу поставила горшок с геранью. Купила постельное бельё — белое, простое. Повесила бабушкину скатерть с петухами на стену вместо картины.
Стояла посреди этой маленькой комнаты и думала: вот оно. Вот моё.
Впервые — моё.
* * *
В центре она познакомилась с Верой — логопедом, весёлой и немного суматошной женщиной лет тридцати пяти.
— Ты откуда? — спросила Вера однажды за обедом.
— Из Малых Вязов. Знаешь?
— Слышала. Там хорошая рыбалка, говорят.
— Хорошая. И грибы.
— Ты грибы собираешь?
— С пяти лет.
Вера засмеялась.
— Подруга, ты клад, — сказала она. — Буду тебя брать в лес.
Это была первая настоящая дружба за пять лет. В те годы с Андреем у Кати как-то не получалось дружить — он говорил, что её подруги «не очень», что они «тянут вниз». Она постепенно перестала звонить, перестала встречаться. Осталась Оля — и то редко.
А теперь — Вера, и снова Оля, и Марина Сергеевна, которая иногда после работы говорила «пойдёмте выпьем кофе», и это означало — поговорим по-человечески, я вас слушаю.
Катя обнаружила вдруг, что умеет разговаривать. Что у неё есть мысли, которые интересны другим. Что она смеётся — по-настоящему, не вежливо.
Она давно забыла, что умела смеяться.
* * *
На четвёртый месяц Марина Сергеевна позвала её в кабинет.
— Катя, я хочу предложить вам новую должность. Завуч по развитию. У нас есть ставка, мы давно ищем человека. Зарплата другая — посмотрите. — Она положила на стол листок.
Катя посмотрела. Цифра была почти втрое больше того, с чего она начинала.
— Я справлюсь?
— Я думаю, да. Но это ваш выбор.
— Я подумаю до завтра?
— Конечно.
Вечером она сидела на подоконнике, смотрела во двор, где уже растаял снег и проклюнулась первая трава. Пять месяцев прошло. Пять месяцев с того утра с чемоданом и тремя тысячами рублей.
Она взяла телефон и позвонила маме.
— Мам.
— Катенька! Ты как?
— Хорошо, мам. Мне предложили повышение.
— Правда? Ой, Катенька! — В голосе мамы — такое простое, некрасивое счастье. — Ой, я же говорила тебе, что ты умница! Я же всегда говорила!
— Говорила, — улыбнулась Катя.
— Андрей знает?
— Нет. И не узнает.
— Ну и правильно. Не нужен он тебе.
— Не нужен.
Она засмеялась — тихо, для себя — и посмотрела на герань на подоконнике. Цветок был маленький, тощий, когда она его купила. За два месяца разросся, дал три боковых побега.
Ей это нравилось.
* * *
На пятый месяц Катя стала замечать кое-что странное.
Не странное даже — просто новое. Что утром она просыпается без того ощущения, которое жило в ней все пять лет замужества — как будто перед тем, как встать, надо сначала проверить, какое сегодня настроение у Андрея. Прислушаться, ощупать воздух.
Теперь этого не было. Она просто открывала глаза — и всё.
Вера об этом говорила прямо:
— Ты раньше как будто немного сутулилась. Вот так. — Она показала — плечи чуть вперёд, голова опущена. — А теперь нет.
— Я сутулилась?
— Морально сутулилась. Это видно.
Катя подумала об этом вечером. Потом достала телефон, нашла фотографии — их с Андреем, последние, года три-четыре назад. Посмотрела на себя.
Вера была права.
На фотографиях она была другой — не плохой, не некрасивой, просто... тихой. Как будто старалась занимать меньше места. Плечи и правда чуть вниз, взгляд немного в сторону. Улыбка — есть, но вежливая, осторожная.
Она закрыла галерею.
Потом открыла камеру и сфотографировала себя — просто так, в домашнем, без повода. Посмотрела.
Другой человек.
Нет, тот же самый. Просто — другой.
* * *
С работой тоже менялось постепенно.
В первые недели она боялась предлагать что-то своё — всё время казалось, что скажут «нет, это не то», или хуже — промолчат, а потом Марина Сергеевна сделает вот ту самую вежливую улыбку, которую она хорошо знала по другому человеку.
Но Марина Сергеевна не делала вежливых улыбок. Если ей не нравилось — говорила: «Не то. Давайте переделаем. Вот здесь и здесь». Если нравилось — говорила: «Хорошо. Оставляем». Без лишнего.
Катя привыкала к этому медленно. Несколько раз поймала себя на том, что заготовила целое объяснение — почему она предлагает именно это, почему это правильно, почему не стоит отвергать с первого взгляда. Принесла эти объяснения на планёрку — и они не понадобились. Марина Сергеевна посмотрела, кивнула, сказала «запускаем в следующем месяце».
Катя вышла и стояла минуту в коридоре.
Просто привыкала к тому, что можно — просто предложить. И тебя — просто выслушают.
— Ты чего стоишь? — спросила Вера, проходя мимо с папкой.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что я, кажется, не умею принимать, когда всё хорошо.
Вера остановилась. Посмотрела на неё серьёзно — что с ней случалось редко.
— Учись, — сказала она коротко. — Это важнее, чем кажется.
* * *
В мае Вера затащила её на выставку.
Катя шла без особого настроения — устала, голова была занята новой программой для старшей группы. Но Вера умела убеждать.
— Там художник один, местный. Хорошие работы, говорят. И вход бесплатный.
— Ладно.
Художника звали Павел. Ему было под сорок, бородатый, в свитере с катышками. Его работы висели по всему небольшому залу — пейзажи, деревенские, неяркие, с той особой тихой красотой, которую Катя знала с детства.
Она остановилась перед одной картиной — река, кувшинки, ива над водой.
— Вы знаете это место? — спросил голос рядом.
Она обернулась. Это был он — художник, Павел.
— Нет. Но у нас в Вязах такое же.
— Вы из Вязов?
— Из Малых.
— А я из Больших. — Он улыбнулся — просто, без заготовленности. — Значит, почти земляки.
Они проговорили час. Потом он предложил кофе — там же, в буфете выставки. Потом они вышли и ещё час шли пешком, сначала без цели, потом оказалось — в сторону парка.
Вера потом звонила:
— Ну?
— Что «ну»?
— Ты вернулась домой почти в десять. Я считала.
— Мы разговаривали.
— Всего-то?
— Пока всего-то.
— Пока — это хорошее слово, — сказала Вера довольно и повесила трубку.
* * *
В конце мая Катя получила первую зарплату на новой должности. Сняла деньги в банкомате, пересчитала — просто чтобы почувствовать их в руках. Потом пошла в магазин и купила: хорошего чаю, новый горшок для герани, которой стало тесно, и маленькую деревянную раму — для фотографии.
Фотография была старая, ещё плёночная: она и бабушка, лето, река, оба смеются. Бабушка умерла три года назад, и Катя никак не доходила до того, чтобы напечатать и повесить.
Теперь повесила.
Стояла и смотрела на неё долго.
— Слышишь, ба, — сказала она тихо. — Всё нормально. Справляюсь.
Потом позвонила маме.
— Катенька! — Мама взяла сразу, как будто ждала. — Ну как ты?
— Хорошо, мам. Повысили меня.
— Повысили! — Мама ахнула. — Катенька, господи. Я же говорила! Я соседке Людмиле говорила — вот увидишь, моя Катя...
— Мам, — перебила Катя с улыбкой, — ты Людмиле уже рассказала?
— Ну так она спрашивала. Как ты, как у тебя. Ну я и сказала, что ты работаешь, что всё хорошо.
— А про Андрея?
Пауза.
— Сказала, что разошлись. Не по-доброму разошлись. Она говорит — ну и слава богу, она говорит, я на твою Катю смотрела и думала: хорошая девочка, зачем она там прячется.
— Прячется?
— Ну, Людмилины слова. Она говорит — хорошего человека видно, и если он прячется — значит, ему неудобно. А Катя твоя, говорит, всегда как будто старалась поменьше места занять. Это вот...
Катя молчала.
— Катенька, ты здесь?
— Здесь, мам. Просто думаю.
— Ну ты приедь летом. Огурцы посолим, на реку сходим. Отдохнёшь.
— Приеду, мам. Обязательно.
Она положила трубку и посмотрела в окно. На подоконнике стояла герань — уже большая, разросшаяся, с тремя розовыми соцветиями. Катя купила её тощим заморышем, не надеясь почти. А та взяла и выросла.
Всё-таки хорошо — уметь расти.
* * *
В июне был день рождения Андрея.
Она не вспомнила бы, если бы не Оля — та прислала голосовое: «Сегодня у твоего бывшего день рождения, на всякий случай сообщаю, вдруг захочешь поздравить, хотя я бы не стала».
Катя не стала.
Но в этот день — случайно, совпало — они с Павлом пошли в ресторан. Не дорогой, хороший — с живой музыкой по вечерам и борщом в меню. Катя заказала борщ.
— Умеете готовить борщ? — спросил Павел.
— Хорошо умею. Бабушкин рецепт.
— Это серьёзно.
— Очень.
Они вернулись поздно. У подъезда он сказал:
— Катя, я хочу спросить. Вы позволите мне... ну, продолжать?
— Продолжать что?
— Вот это. — Он сделал неловкий жест рукой — вокруг, в сторону города, в сторону ресторана. — Встречаться с вами. Разговаривать. Ходить куда-нибудь.
Она посмотрела на него. Бородатый, в том же свитере, немного растерянный.
— Позволю, — сказала она.
И зашла в подъезд.
Дома, уже в темноте, лёжа и глядя в потолок, она думала — странная штука жизнь. В ноябре — чемодан и три тысячи рублей. В июне — герань на подоконнике, своя работа, своя комната, и человек у подъезда, который спрашивает разрешения продолжать.
Она заснула быстро. Снилась река и кувшинки.
* * *
Увидела она их в последних числах июня.
Просто шла по улице после работы, голова была занята планами на следующий квартал, в руке — пакет с продуктами. Свернула за угол — и вот они: Андрей и Валентина Петровна, выходят из кафе напротив.
Андрей её заметил первым.
Он остановился. Смотрел — секунду, две, три. Потом что-то сказал матери. Та повернулась.
Катя не остановилась. Шла своим шагом — ровно, без спешки.
Она знала, как выглядит. Знала, потому что сегодня утром смотрелась в зеркало. Лёгкое платье — купила в апреле, первое за долгое время, купила себе, просто потому что понравилось. Волосы распущены. Загар — в выходные ездили с Верой и Павлом на реку. Лицо — спокойное, живое.
Она встречала их взгляд ровно — без улыбки, без злости, без ничего особенного. Просто посмотрела. Кивнула чуть — как кивают малознакомым людям. И прошла мимо.
Валентина Петровна что-то начала говорить — Катя не слышала что, просто заметила, что та открыла рот. Андрей не ответил. Смотрел вслед.
Уже за углом она услышала — не специально, просто улица была тихая:
— Андрюша, это же... это же Катя?
— Да, мам.
— Но она...
— Я вижу, мам. Я вижу.
Катя прошла ещё немного. Потом остановилась у витрины — будто смотрит на что-то — и позволила себе одну секунду. Одну только секунду.
Она не торжествовала. Не злорадствовала. Просто стояла и думала — вот и всё. Вот и встретились. И ничего не случилось. Никакой боли, никакого страха, никакого желания что-то доказать.
Только — прошла мимо. Кивнула. Пошла домой.
Наверное, это и есть — когда отпустило.
Потом выпрямилась, перехватила пакет и пошла домой.
* * *
Дома она поставила чайник, пересадила герань в новый горшок — давно собиралась, наконец дошли руки — и написала Павлу: «В субботу обещали показать мне ту речку. Помнишь?»
Он ответил через минуту: «Помню. Поедем рано, пока туман».
Она улыбнулась. Налила чай.
За окном был тёплый вечер, во дворе смеялись дети, где-то далеко гудела машина. Обычный июньский вечер — ничего особенного.
Но она была в нём. Была своя, на своём месте, в своей жизни.
Деревенщина.
Ну да. Пожалуй.