Он приехал в село под вечер, когда синий зимний свет уже стекал с неба на крыши, на сугробы, на покосившиеся изгороди, и все вокруг было такое тихое, будто здесь не жили, а только терпели.
Машина у него была черная, городская, с глухими стеклами. В селе такую машину замечают раньше, чем собаку у ворот. Пока он доехал до магазина, пока развернулся у колодца, пока встал у клуба, уже из двух домов шторки шевельнулись и трое мальчишек, не сговариваясь, пошли смотреть.
Из машины вышел он — молодой, гладкий, в дорогом пуховике, в ботинках, которые в городе, может, и значили что-то, а здесь значили одно: человек снегу не знает. На голове — шапка модная, короткая, уши открыты. Лицо самоуверенное, сытое. Такие лица в селе не любят не потому, что завидуют, а потому что сразу видно: этот пришел не по-человечески.
Звали его Артём.
Он хлопнул дверью, огляделся брезгливо и спросил у мальчишек:
— Дом Витьки Козлова где?
Мальчишки переглянулись.
— А зачем тебе? — спросил самый смелый, в валенках не по размеру.
— Тебя забыл спросить.
И пошел сам — уверенно, будто не в чужое село приехал, а на склад за просроченным товаром.
Витька Козлов жил на краю, у речки. Дом старый, но крепкий. Дрова сложены ровно, тропка протоптана, дым из трубы идет. У ворот стоял снегоход без капота, на проволоке сушились рукавицы.
Артём вошел не постучав.
В избе было жарко. Пахло рыбой, печкой и чем-то кислым, домашним. За столом сидел Витька — мужик лет сорока, широкий, небритый, в старом свитере. Рядом бабка, видно, мать. На печи ребенок сопел. Женщина у печи переворачивала оладьи.
Все посмотрели на Артёма.
Он не поздоровался.
— Ну что, Козлов, срок вышел.
Витька долго глядел на него, будто вспоминал, откуда такая напасть.
— Ты кто?
— От Игоря Сергеевича.
И тут все стало ясно.
Витька опустил глаза, вздохнул.
— Ясно. Прислал, значит.
— Не прислал. Я сам приехал. Деньги где?
Женщина у печи замерла. Бабка перестала жевать. Даже ребенок на печи будто тише задышал.
— Сказано было, к декабрю отдам, — тихо проговорил Витька.
— Сегодня уже не декабрь, если ты календарь не видел. Счетчик идет. Либо сейчас закрываешь, либо разговор другой будет.
— Какой еще разговор? — бабка спросила сухо.
Артём усмехнулся.
— В рамках закона. Имущество, бумаги, суд, приставы. Я по-хорошему приехал.
Витька встал.
Он был выше Артёма на полголовы и шире в плечах так, что изба сразу будто стала теснее. Но голос у него остался спокойный.
— Я брал не у тебя.
— Какая разница? Ты должен.
— Должен. Не спорю. Только не орать в доме.
— А я еще и не орал.
— Ну так не начинай.
Артём шагнул ближе.
— Ты, деревня, не путай. Я сюда не чаи гонять приехал. Завтра деньги будут — хорошо. Не будут — я тебе такую жизнь устрою, что сам в город прибежишь.
Женщина побледнела. Бабка сплюнула в сторону печки.
И тут в сенях скрипнула дверь. Вошли двое мужиков — один длинный, седой, с лицом как топором тесанным, другой маленький, лобастый, в тулупе. Видно, зашли по делу, да и попали аккурат в разговор.
— А чего тут? — спросил седой.
— Да вот, — сказал Витька, — гость городской. За долгом.
Мужики посмотрели на Артёма без особой злобы, но внимательно. Как на человека, который еще не понял, куда влез.
— Выбивала? — спросил маленький.
— Представитель, — холодно ответил Артём.
— А-а. Это по-новому так.
Седой снял рукавицы, погрел руки у печи.
— И чего, бить будешь Витьку?
— Вас не касается.
— Нас все касается, — сказал седой. — Мы тут рядом живем.
Артём дернул подбородком.
— Я свои вопросы сам решаю.
— Это видно, — сказал маленький. — Особенно по ушам.
— Что по ушам?
— Голые, говорю. Отморозишь.
Артём уже начал заводиться, но тут Витька неожиданно сказал:
— Слушай, представитель. Деньги я тебе сегодня не дам. Хоть режь. Но завтра, может, и будет разговор. Мы утром на рыбалку идем, артелью. Если с нами пойдешь — вернемся, потолкуем. Не пойдешь — езжай в свой город и там грози.
Артём усмехнулся.
— Ты мне условие ставишь?
— Не я. Жизнь.
Седой тихо хмыкнул:
— Пойдем. Посмотришь, как тут деньги добываются.
И было в этом что-то такое, чего Артём не понял, но принять вызов захотел. То ли насмешка задела, то ли мальчишеское упрямство взыграло.
— Ладно, — сказал он. — Пойду. Только чтоб без цирка.
Бабка покачала головой:
— Цирк-то как раз в городе. А тут мороз.
Ночевал он у председателя, в пустой комнате для приезжих. Печь натопили, дали одеяло в цветах. Он долго не мог уснуть: за стеной кто-то кашлял, в трубе выло, а в голове крутилась одна мысль — утром он покажет этим лапотникам, что не из стекла сделан.
Утром было минус тридцать пять.
Такой мороз не кусает сразу. Он сперва входит в человека вежливо, как гость, а потом уже садится ему на кости.
Шли затемно. Витька, седой Гриша, маленький Пашка и Артём. За ними тащились санки, бур, ящик, мешки. Небо над рекой было зеленоватое, звезды стояли колко, снег хрустел так, будто под ногами стекло.
Артём шагал сначала бодро, даже улыбался.
— И далеко?
— Да нет, — сказал Пашка. — Километров семь.
— Сколько?!
— А ты думал, рыба сама к магазину выходит?
Они шли молча. Через полчаса у Артёма вспотела спина, а лицо, наоборот, стало деревянное. Он расстегнулся, потом застегнулся, потом снова расстегнулся. Городская одежда оказалась тяжелой, неудобной, скользкой. Ботинки набрали снег. Шапка его модная продувалась насквозь.
— Уши закрой, — сказал Гриша.
— Нормально.
— Потом не ори.
На реке было пусто, как на том свете. Белое поле до самого леса, и ветер низом гонял сухую поземку. Мужики быстро, без слов, начали бурить лунки, ставить палатку, раскладывать снасти. Все у них было отработано, как у солдат.
Артём стоял, сунув руки в карманы, и старался не показывать, что уже замерз.
— Ну чего, представитель, — крикнул Пашка, — помогай.
— Я не нанимался.
— А грозить нанимался, значит.
Витька ничего не сказал. Он только дал Артёму черпак:
— Выгребай шугу.
Тот взял. Руки сразу проняло холодом даже сквозь перчатки. Через десять минут он уже дышал тяжело, а через двадцать пальцы не слушались. Но отступать не хотелось. Эти мужики, молчаливые, с красными лицами, работали рядом так, будто мороз им был родня. Это бесило.
Поймали немного. Потом еще. Рыба шла вяло.
К полудню ветер усилился. Пашка подлил в кружки чай из термоса. Артём выпил — обжег рот, но не согрелся. Уши его стали белеть.
Гриша посмотрел и сказал:
— Всё. Снимай свою шапчонку. На, надевай.
И протянул старую меховую шапку.
Артём оттолкнул:
— Сам разберусь.
— Разберется он... — пробормотал Пашка.
Через полчаса Артём уже плохо чувствовал щеки. Уши будто отрезали. Он попробовал шутить, но губы слушались криво.
— Долго еще?
— А ты куда спешишь? — спросил Витька.
— Мне не до ваших приключений.
— А нам, думаешь, до твоих долгов?
И тут случилось то, что в мороз случается быстро и без предупреждения.
Под Артёмом хрустнул лед.
Сначала трещина — коротко, как выстрел. Потом еще. Он дернулся назад, но нога ушла в черную воду по бедро. Лед под второй ногой тоже поплыл. Артём вскрикнул — тонко, не по-мужски, по-детски как-то.
Витька бросился первым. Не думая. Плашмя лег на лед, схватил Артёма за ворот. Гриша подполз с другой стороны. Пашка уже кидал веревку.
— Не дергайся! — рявкнул Витька.
Но Артём как раз дергался, хлопал руками, глаза у него были совершенно безумные. Черная вода мгновенно схватила его, как пасть.
— Лежать! — заорал Гриша так, что даже ветер будто осекся.
И тогда Артём обмяк.
Его вытянули. Волоком, тяжело. Он уже не говорил — только хрипел и трясся весь, как собака.
— В палатку! Быстро! — скомандовал Гриша.
Его стащили в палатку, сдернули мокрые штаны, ботинки. Артём сперва попытался отбиваться, замычал что-то про «не трогайте», но Пашка так на него посмотрел, что тот сразу стих.
Растирали снегом ноги. Поили горячим чаем. Витька снял с себя сухие шерстяные носки, Гриша — свитер. Пашка, ворча, закутал его в тулуп.
Артём сидел, зуб на зуб не попадал. Лицо у него стало серое. На ушах проступили страшные белые пятна.
— Ну вот, — сказал Пашка. — Говорили тебе.
И вдруг Артём заплакал.
Не громко. Не показно. Просто слезы пошли сами, и он отвернулся, чтобы не видели. Но в тесной палатке все было видно.
— Я думал... — выговорил он. — Я думал, вы нарочно.
— Что нарочно? — спросил Витька.
— Что вы... специально меня сюда... чтобы...
— Чтобы что? Утопить? — Пашка аж фыркнул. — Очень ты нужен.
Артём долго молчал. Потом сказал, не поднимая глаз:
— Он меня послал. Игорь Сергеевич. Сказал: или выбьешь, или сам будешь должен. Я у него тоже... в долгах.
В палатке стало тихо.
Гриша хмыкнул.
— Воно как. Значит, тебя тоже доят.
Артём кивнул.
— Я влез. Думал, быстро поднимусь. Взял машину в кредит, квартиру снимал, туда-сюда... Потом проценты, одно, другое. Он помог. А потом оказалось — не помог, а поводок надел.
Пашка смотрел на него уже не с насмешкой, а как на больного.
— И много должен?
Артём назвал сумму.
Пашка даже присвистнул.
Витька сидел напротив, растирал его уши осторожно, почти нежно, как ребенку.
— Ну и чего ты тогда хвост драл? Сказал бы по-людски.
— Я не умею, — тихо ответил Артём. — У нас если по-людски, тебя сожрут.
Гриша усмехнулся, но без злобы:
— А у нас если не по-людски — замерзнешь.
Из палатки вышли уже под вечер. Решили возвращаться. Рыба — черт с ней. Человек важнее.
Шли медленно. Артём еле переставлял ноги. Уши болели так, будто их зажали дверью. Но боль эта была правильная, живая. Значит, не отвалятся.
На полпути он вдруг сказал:
— Вить.
Тот обернулся.
— Прости меня.
Витька ничего не ответил. Только кивнул.
Артём помолчал и добавил:
— Я в вашем доме... как скотина.
— Было, — согласился Пашка. — Но ты не переживай. Скотина из тебя пока так себе.
Даже Гриша усмехнулся.
Вечером в избе у Витьки опять пахло печкой и рыбой. Бабка увидела Артёма в чужом тулупе, с багровыми ушами, посмотрела пристально и сказала:
— Ну, слава Богу. Обмяло.
Женщина поставила на стол миску щей. Артём сел тихо, как будто не он вчера ввалился сюда хозяином жизни.
Ел медленно, с жадностью. Ложка стучала о край миски.
Потом достал телефон. Долго вертел его в руках, будто это была не вещь, а змея.
— Звони, — сказал Витька.
— Кому?
— Хозяину своему.
Артём набрал номер. Включил громкую связь. Ответили не сразу.
— Да, — сказал в трубке ленивый голос.
— Это я.
— Ну? Деньги забрал?
Артём посмотрел на свои руки — красные, распухшие, чужие какие-то. Потом на Витьку, на бабку, на печь, на ребенка, который опять сопел наверху.
— Нет, — сказал он.
— В смысле?
— В прямом. Не забрал.
В трубке помолчали.
— Ты что, охренел?
Артём сглотнул.
— Нет. Просто... сам приезжай.
— Что?
— Сам приезжай и выбивай. Если сможешь.
Голос на том конце стал ледяным:
— Ты понимаешь, что ты сейчас себе подписал?
Артём вдруг улыбнулся. Первый раз по-настоящему.
— Сегодня — да.
И отключил.
В избе было тихо. Только дрова щелкнули в печи.
— Ну вот, — сказал Пашка. — Теперь человек.
— Пока еще нет, — возразил Гриша. — Но кандидат.
Артём сидел и вдруг чувствовал не страх, не стыд даже, а какое-то странное облегчение. Будто с него сняли что-то тяжелое, чего он раньше и не замечал. Может, спесь. Может, дурь. Может, весь его городской картонный панцирь.
Уши горели адом.
И это было справедливо.
Через три дня он уезжал.
Машина стояла у ворот, засыпанная инеем. Уши у него были перебинтованы, смешные, как у мальчишки после драки. Бабка сунула ему в дорогу пирожки. Женщина — банку соленой рыбы. Пашка сказал:
— Шапку нормальную купи, представитель.
Гриша добавил:
— И жизнь.
Витька вышел проводить до машины.
Постояли молча.
— Деньги я отдам, — сказал Витька. — Не сразу, но отдам. Я не прячусь.
— Я знаю, — ответил Артём.
— А ты?
Артём задумался.
Перед ним была дорога в город — туда, где все быстро, зло, в долг, в лицо улыбаются, а за спиной считают, сколько ты еще продержишься. И тут же было село — холодное, грубое, небогатое, но почему-то человеческое.
— А я пока не знаю, — сказал он честно. — Но по-старому уже не выйдет.
Витька кивнул:
— И то хлеб.
Артём сел в машину, завел мотор, но не уехал сразу. Сидел, глядел на запотевшее стекло, на Витькин двор, на дым из трубы. Потом открыл окно и крикнул:
— Вить!
— Ну?
— Спасибо... что не побили.
Витька усмехнулся.
— Да тебя, городского, не бить надо было. Тебя морозу показать.
И пошел в дом.
Артём поехал медленно.
Село осталось позади — синие сугробы, черные деревья, сизый дым. Уши у него болели так, что хоть вой. Но эта боль теперь была ему на память.
О том, как он приехал выбивать чужой долг, а выбили из него спесь.
И хорошо еще, что только спесь. Мороз ведь, если захочет, и уши заберет.