Человек на холме
Представьте себе октябрьское утро 1066 года. Воздух ещё хранит ночную сырость, но солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы осветить склон холма Сенлак в Суссексе. На вершине этого холма стоит человек, вокруг которого смыкается стена из больших круглых щитов. Его зовут Гарольд Годвинсон, и вот уже девять месяцев он носит корону Англии — корону, которую, если верить слухам, долетающим с другого берега Узкого моря, он поклялся отдать другому.
Человеку на холме около сорока четырёх лет. Он высок, широк в плечах и, по свидетельству хрониста Ордерика Виталия, отличается «огромным ростом и телесной силой, изысканными манерами, твёрдостью духа и даром красноречия». Его длинные усы, по англосаксонской моде, слегка опущены вниз, а взгляд устремлён туда, где в утренней дымке, на противоположной возвышенности Телхэм, выстраивается армия, какой Англия ещё не видела. Это не просто войско — это целая политическая система, пересаженная на боевых коней, закованная в кольчуги и вооружённая идеей, что Англия по праву принадлежит герцогу Нормандии.
Через несколько часов этот холм станет местом, где решится судьба целого народа, его языка, законов и самой структуры общества. Но чтобы понять, почему Гарольд Годвинсон оказался здесь именно в этот день, нам придётся вернуться на два года назад, когда всё, собственно, и началось. Или, как любят говорить историки, когда всё пошло не так.
Дрейф в неизвестность: загадка поездки Гарольда
В 1064 году корабль самого могущественного человека Англии, эрла Уэссекса Гарольда Годвинсона, потерпел крушение у берегов графства Понтье на севере Франции. Что именно делал Гарольд в Ла-Манше — вопрос, на который уже почти тысячу лет нет однозначного ответа. Нормандские хронисты, писавшие свои труды уже после завоевания и явно заинтересованные в том, чтобы представить Вильгельма законным наследником, утверждали: Гарольд плыл в Нормандию, чтобы подтвердить волю умирающего короля Эдуарда Исповедника и присягнуть герцогу Вильгельму как будущему королю Англии.
Версия эта, мягко говоря, вызывает сомнения. Во-первых, Англия XI века не была наследственной монархией в том смысле, в каком мы её сегодня представляем. Корона не передавалась автоматически от отца к сыну или по завещанию — окончательное слово оставалось за витенагемотом, советом наиболее влиятельных людей королевства. Даже если Эдуард и правда пообещал трон своему дальнему родственнику Вильгельму (а они были дальними кузенами: мать Эдуарда, Эмма Нормандская, приходилась Вильгельму двоюродной бабкой), это обещание не имело юридической силы без одобрения совета. Во-вторых, Гарольд Годвинсон, чей отец Годвин десятилетиями был реальным правителем Англии при слабовольном Эдуарде, вряд ли добровольно отправился бы в Нормандию, чтобы вручить власть чужеземцу.
Что же произошло на самом деле? Возможно, Гарольд плыл с дипломатической миссией освободить своих родственников, удерживаемых в Нормандии. Возможно, его корабль просто сбился с курса во время охотничьей экспедиции и был выброшен штормом к недружелюбным берегам. Как бы то ни было, граф Ги Понтьеский, человек не слишком щепетильный в вопросах морали, быстро сообразил, какая ценность попала ему в руки. Гарольд оказался пленником в замке Борен, и его свобода теперь стоила целое состояние — буквально.
Весть о знатном пленнике быстро достигла Руана, где правил герцог Вильгельм. И вот тут начинается настоящая политическая игра, достойная пера Шекспира. Вильгельм, человек решительный и не склонный к сантиментам, потребовал у Ги выдать пленника ему — и не просто потребовал, а подкрепил требование такой демонстрацией силы, что граф Понтьеский счёл за благо подчиниться. Так Гарольд Годвинсон, самый могущественный человек Англии, оказался гостем — а по сути, заложником — при нормандском дворе.
Клятва на святых мощах: правда или пропаганда?
Следующие несколько месяцев Гарольд провёл рядом с Вильгельмом. Вместе они отправились в поход против герцога Бретани Конана II, и, если верить нормандским источникам, англичанин проявил себя с лучшей стороны. Особенно запомнилась история у монастыря Мон-Сен-Мишель, где двое нормандских воинов завязли в зыбучих песках знаменитого залива. Гарольд, не раздумывая, бросился на помощь и вытащил обоих — поступок, который в глазах современников говорил о многом.
Поход завершился победой, и вскоре после возвращения в Нормандию произошло событие, которое станет центральным пунктом обвинения против Гарольда. В присутствии многочисленных свидетелей он поклялся на святых мощах — частицах тел мучеников и святых — что поддержит притязания Вильгельма на английский престол. Так, во всяком случае, утверждают нормандские хронисты и наглядно изображает знаменитый гобелен из Байё.
Гобелен из Байё — это, пожалуй, самый знаменитый пропагандистский артефакт Средневековья. Огромное льняное полотно длиной около семидесяти метров, вышитое шерстяными нитями восьми цветов, содержит пятьдесят восемь сцен, последовательно излагающих нормандскую версию событий. Оно было создано в середине 1080-х годов, почти наверняка по заказу Одо, епископа Байё и сводного брата Вильгельма. Иными словами, это не беспристрастный документ, а тщательно продуманное обоснование права Вильгельма на завоевание, рассчитанное на зрителя, который ещё помнит живые детали случившегося.
На гобелене сцена клятвы занимает центральное место. Гарольд стоит между двумя реликвариями, положив руки на священные предметы, и произносит слова, которые, если верить нормандцам, делают его коронацию шесть месяцев спустя актом святотатства. Но клялся ли он вообще? И если да, то в чём именно? Некоторые историки предполагают, что Гарольд действительно принёс какую-то клятву — возможно, обещал не препятствовать притязаниям Вильгельма или даже обещал жениться на его дочери. Но обещать английскую корону, на которую он сам имел все основания рассчитывать? Это выглядит, мягко говоря, сомнительно.
В любом случае, как только Гарольд вернулся в Англию, он повёл себя так, будто никакой клятвы не существовало. А когда 5 января 1066 года Эдуард Исповедник скончался, витенагемот, собравшийся в Лондоне, не колебался ни минуты. Уже на следующий день, 6 января, Гарольд был коронован в Вестминстерском аббатстве — первом храме, построенном в романском стиле на острове, который через несколько десятилетий станет символом нормандского владычества.
Два врага с разных сторон света
Коронация Гарольда стала для Вильгельма не просто политическим поражением — это было личное оскорбление. Человек, которого он считал своим вассалом, не только нарушил клятву, но и занял трон, который Вильгельм уже мысленно считал своим. Реакция последовала незамедлительно: герцог Нормандии начал готовить вторжение.
Но Вильгельм был не единственным, кто смотрел на Англию с вожделением. Далеко на севере, в Норвегии, ещё один претендент собирал свои корабли. Его звали Харальд Сигурдссон, известный как Харальд Суровый — возможно, самый грозный воин своего поколения. За его плечами была служба в варяжской гвардии византийских императоров, походы в Средиземноморье и многолетняя борьба за норвежский престол. А главное — у него был союзник в самой Англии: родной брат Гарольда, Тостиг.
Тостиг Годвинсон — фигура трагическая и мрачная. Бывший эрл Нортумбрии, он был изгнан собственными подданными за жестокость и алчность, после чего затаил смертельную обиду на брата, который не встал на его защиту. Изгнанник отправился в Норвегию и убедил Харальда Сурового, что Англия созрела для захвата. Осенью 1066 года норвежский флот — около трёхсот кораблей — отплыл к берегам Йоркшира.
Гарольд Годвинсон оказался в положении, которое любой военачальник счёл бы кошмарным. Ему предстояло защищать страну от двух вторжений с противоположных концов острова. Всё лето он держал армию на южном побережье, ожидая нормандцев, но Вильгельм не появлялся: ветры в Ла-Манше упорно дули с севера, запирая нормандский флот в гаванях. 8 сентября, когда срок службы ополчения истёк, Гарольд был вынужден распустить большую часть войска и вернуться в Лондон. И именно в этот день, словно по злой иронии судьбы, норвежцы высадились на севере.
Четыре дня, которые изменили всё
20 сентября 1066 года у местечка Фулфорд, неподалёку от Йорка, армия Харальда Сурового и Тостига наголову разгромила ополчение северных эрлов. Весть об этом достигла Лондона с пугающей быстротой, и Гарольд принял решение, которое до сих пор вызывает споры среди военных историков. Вместо того чтобы ждать подкреплений с юга, он собрал всех доступных хускарлов — элитных воинов королевской гвардии — и двинулся на север форсированным маршем.
Этот бросок вошёл в историю как один из самых впечатляющих логистических подвигов Средневековья. Армия Гарольда преодолела расстояние от Лондона до Йоркшира — примерно триста километров — всего за четыре дня. Для сравнения: нормальной скоростью передвижения пешего войска в XI веке считалось двадцать — двадцать пять километров в день. Люди Гарольда двигались почти втрое быстрее.
25 сентября, всего через пять дней после Фулфорда, англичане появились у Стэмфордского моста, где норвежцы, не ожидавшие нападения, расположились лагерем. Внезапность была полной. Многие викинги даже не успели надеть кольчуги — они оставили их на кораблях, стоявших на якоре в нескольких милях вниз по реке. Битва была жестокой и кровавой. К вечеру оба предводителя — Харальд Суровый и Тостиг — были мертвы. Из трёхсот кораблей, приплывших из Норвегии, обратно ушло не больше двадцати четырёх.
Англия праздновала победу, но праздник был недолгим. 27 сентября, пока люди Гарольда ещё хоронили павших и перевязывали раны, ветер в Ла-Манше наконец переменился. Нормандский флот — по разным оценкам, от семисот до трёх тысяч кораблей — вышел в море. 28 сентября Вильгельм высадился в Певенси, и начался обратный отсчёт до самого знаменитого сражения английской истории.
Две армии, две философии войны
К утру 14 октября 1066 года на холме Сенлак, в десяти милях от Гастингса, сошлись две армии, представлявшие два совершенно разных подхода к войне. Англичане Гарольда — примерно семь-восемь тысяч человек — стояли плотной стеной на вершине холма. Основу этого войска составляли хускарлы: профессиональные воины, служившие королю за постоянное жалованье, вооружённые огромными датскими секирами на длинных древках, способными одним ударом пробить кольчугу и развалить всадника вместе с конём. В кольчугах, с большими круглыми щитами, они представляли собой практически несокрушимую стену — при условии, что держали строй.
Позади хускарлов и между ними стояли фирд — ополчение, набранное из свободных землевладельцев, обязанных служить королю определённое число дней в году. Эти люди были вооружены попроще: копья, лёгкие щиты, иногда мечи. Их боевая ценность напрямую зависела от дисциплины и решимости — качеств, которые в бою против тяжёлой конницы подвергались серьёзному испытанию.
Армия Вильгельма была устроена принципиально иначе. Её ядро составляла тяжеловооружённая конница — рыцари в кольчугах, с каплевидными щитами и длинными копьями, обученные атаковать сомкнутой массой «стремя к стремени». Тактика эта была относительно новой для Европы, но нормандцы, потомки викингов, осевших во Франции, довели её до совершенства. Кроме конницы, в распоряжении Вильгельма имелись лучники — сила, которой Гарольд практически ничего не мог противопоставить на расстоянии. И, наконец, пехота: нормандские, бретонские и фламандские воины, сведённые в отдельные отряды по языковому и этническому признаку.
Именно эта разношёрстность армии Вильгельма была одновременно её слабостью и — как покажут дальнейшие события — скрытой силой. Бретонцы на левом фланге, фламандцы на правом, нормандцы в центре: три части, которые в критический момент могли либо рассыпаться, либо, напротив, создать иллюзию разгрома, заманивающую врага в ловушку.
День, когда стрела нашла короля
Сражение началось около девяти часов утра. Согласно некоторым хроникам, первый удар нанёс нормандский менестрель Тайлефер, который выехал перед строем, подбрасывая и ловя свой меч под пение «Песни о Роланде» — того самого эпоса, что воспевал гибель франкского арьергарда в Ронсевальском ущелье. Английский воин, выступивший ему навстречу, был убит одним ударом. Так, по легенде, началась битва при Гастингсе.
Первая фаза сражения прошла полностью по сценарию Гарольда. Нормандские лучники обрушили на англичан град стрел, но стена щитов на вершине холма выдержала. Тогда Вильгельм бросил в атаку пехоту. Нормандцы карабкались вверх по склону, увязая в раскисшей от осенних дождей земле, и натыкались на яростный отпор. Англичане стояли насмерть. Хускарлы с их секирами производили в рядах наступающих такое опустошение, что атака захлебнулась.
Следующей пошла конница — главная гордость и ударная сила Вильгельма. Но и здесь успеха не было. Кони, непривычные к тому, чтобы атаковать вверх по крутому склону, замедлялись, а их всадники оказывались уязвимыми для англосаксонских копий и секир. Несколько раз нормандцы откатывались назад, и в какой-то момент по их рядам прокатился слух, что Вильгельм убит.
Это был критический момент всего сражения. Левый фланг нормандцев, состоявший из бретонцев, дрогнул и начал беспорядочное отступление. За ними побежали и другие. Англичане, увидев, что враг бежит, совершили роковую ошибку: они нарушили строй и бросились вниз по холму, преследуя отступающих. Вильгельм, который был жив и невредим, сорвал с головы шлем, чтобы его узнали, и лично возглавил контратаку. Всадники, только что изображавшие паническое бегство, развернулись и обрушились на рассеявшихся по склону англичан.
Эта сцена, возможно, была не просто удачной импровизацией, а продуманным тактическим приёмом. Нормандцы уже использовали подобное ложное отступление в битвах на континенте, и есть все основания полагать, что Вильгельм сознательно применил его при Гастингсе. Как бы то ни было, эффект оказался сокрушительным: множество англичан, включая значительную часть хускарлов, полегли на склоне, так и не успев вернуться в спасительный строй.
К середине дня строй англичан на вершине холма заметно поредел. Гарольд, потерявший двух своих братьев — Гюрта и Леофвина, — продолжал сражаться в окружении оставшихся хускарлов. Вильгельм, видя, что фронтальные атаки больше не приносят успеха, изменил тактику. Лучники получили приказ стрелять не прямо, а по навесной траектории, чтобы стрелы падали на головы защитников сверху, минуя щиты.
И одна из этих стрел нашла свою цель. На гобелене из Байё есть знаменитая сцена: воин с надписью «Harold Rex» стоит, схватившись за стрелу, торчащую из глаза. Рядом другой нормандский рыцарь заносит над ним меч. Историки до сих пор спорят, действительно ли король погиб от стрелы или был зарублен в ближнем бою. Возможно, имело место и то, и другое: стрела ослепила и ослабила Гарольда, после чего подоспевшие нормандцы добили его.
С гибелью короля сопротивление англичан потеряло смысл. Оставшиеся в живых хускарлы сражались до конца — их всех перебили вокруг тела павшего монарха. Фирд, лишённый предводителя и профессионального ядра, рассеялся в сгущающихся сумерках. К ночи 14 октября 1066 года Англия осталась без короля, без армии и без надежды отстоять свою независимость.
Последствия: как одна битва переписала историю целого народа
В последующие недели Вильгельм, которого отныне будут называть Завоевателем, методично продвигался к Лондону, сжигая и разоряя всё на своём пути. Оставшиеся в живых английские магнаты попытались провозгласить королём юного Эдгара Этелинга, последнего представителя древней Уэссекской династии, но эта затея провалилась. Слишком многие предпочли присягнуть победителю, надеясь сохранить свои земли и влияние. В декабре Вильгельм вошёл в Лондон, а на Рождество был коронован в Вестминстерском аббатстве — том самом, где десятью месяцами ранее короновался Гарольд.
Но коронация была только началом. Настоящее завоевание Англии заняло ещё несколько лет и сопровождалось восстаниями, которые Вильгельм подавлял с методичной жестокостью. К 1071 году последние очаги сопротивления были потушены, и началась тотальная перестройка английского общества по нормандскому образцу.
Масштаб перемен лучше всего иллюстрирует один документ — «Книга Страшного суда», составленная в 1086 году по приказу Вильгельма. Эта грандиозная перепись всех земельных владений Англии показала поразительную картину: всего через двадцать лет после Гастингса только пять процентов земель южнее реки Тис оставались в руках англичан. Всё остальное принадлежало королю, церкви и примерно восьми тысячам нормандских, бретонских и фламандских рыцарей, получивших поместья в награду за участие в завоевании.
Изменения коснулись не только собственности. Английская знать была практически полностью истреблена или изгнана. К концу XI века среди епископов не осталось ни одного англичанина. Язык двора, закона и администрации сменился с англосаксонского на нормандский диалект французского — и это разделение будет ощущаться в английском обществе ещё несколько столетий. Английский язык, загнанный в крестьянские хижины и деревенские церкви, впитал тысячи французских слов, превратившись со временем в тот гибрид, на котором мы сегодня говорим.
Что было бы, если бы стрела пролетела мимо? Если бы Гарольд удержал своих воинов на холме? Если бы Вильгельм действительно погиб в тот момент, когда его сочли убитым? История не знает сослагательного наклонения, но вопросы эти занимают умы уже почти тысячу лет. Одно можно сказать с уверенностью: мир, в котором Англия осталась бы англосаксонской, был бы совсем другим. Возможно, без Столетней войны, без многих династических конфликтов, без того уникального сплава культур, который в конечном счёте породил Британскую империю.
А что думаете вы: была ли гибель Гарольда Годвинсона трагической случайностью или закономерным итогом цепи событий, запущенных ещё в тот день, когда его корабль прибило к нормандскому берегу? И можно ли считать, что история Англии, которую мы знаем, началась именно там — не на холме Сенлак, а двумя годами раньше, в замке Борен, где один могущественный человек оказался во власти другого?