Предыдущая часть:
Борис перестал гладить кота. Его широкие, могучие плечи едва заметно напряглись, а между бровями залегла глубокая, упрямая складка. Он долго молчал — собирался с мыслями, с силами. Говорить об этом было физически тяжело, словно вскрывать старую, плохо зажившую, ноющую рану.
— Я ведь не за своё наказание отбывал, Ксюша, — наконец произнёс он глухо, с хрипотцой. — Брат у меня младший, Егорка. Горячий был, бедовый, вечно в истории влипал. В ту ночь он отцовскую машину без спроса взял — покататься с компанией. Дорога скользкая, гололёд, не справился с управлением. Серьёзная авария вышла, пострадавшие. Ему тогда девятнадцать только исполнилось. Вся жизнь впереди, институт, будущее… А я — старший. И когда приехали сотрудники, я сказал, что за рулём был я. Сам. Он плакал, отговаривал, но я настоял. Дали пять лет. Думал: выйду — встретит, обнимет, спасибо скажет. А он как уехал в город, так и забыл про меня. И про отца тоже. Ни разу не навестил, даже письма не написал. Отца соседи хоронили, я уже из мест не тех… Ну, ты знаешь, наверное. А я вот вышел — и никого. Ни семьи, ни дома, ни будущего.
Ксения слушала, затаив дыхание, боясь пропустить каждое слово. Её сердце болезненно, остро сжалось от несправедливости этой истории, от той огромной, непосильной цены, которую этот человек заплатил за чужую ошибку. Она подалась вперёд и, повинуясь внезапному, неконтролируемому порыву, накрыла его широкую, мозолистую ладонь своей — маленькой, тёплой.
— Зато у тебя совесть чистая, Боря, — прошептала она с такой искренней, детской верой в сказанное, что Борис невольно залюбовался её светящимися изнутри глазами. — Это главное. Важнее всего на свете.
— А ты, Ксения? — Он осторожно, словно хрупкую вещь, перевернул свою руку и мягко, но крепко сжал её пальцы, не позволяя отстраниться. — Почему ты всегда глаза прячешь? Почту разносишь — и как будто виновата перед каждым встречным? Что твой бывший муж с тобой делал? Расскажи.
Девушка вздрогнула, будто от удара током. Воспоминания нахлынули мутной, холодной водой, заставляя её зябко повести плечами и ещё глубже закутаться в кофту.
— Он злой был, Боря. Чёрный внутри, какой-то, — голос Ксении задрожал, срываясь на торопливый, испуганный шёпот. — Чуть что не по его — сразу в крик, а потом и руки начал распускать. Я поначалу плакала, просила отца забрать меня назад, а отец только смеялся, говорил, что жена должна мужа слушаться, терпеть. Я научилась прятаться. Как услышу, что он нетрезвый во двор заходит — бегом в сарай, зароюсь там в сено, рядом с телёнком, укроюсь мешковиной и лежу до самого утра. Дышать боюсь, только бы не нашёл, не услышал.
Борис закрыл глаза, пытаясь справиться с тяжёлым, удушающим чувством, которое поднималось откуда-то из самой глубины. Ему до боли, до физического спазма в горле захотелось вернуться в прошлое и стереть в порошок, уничтожить каждого, кто посмел обидеть эту невероятную, нежную, такую ранимую женщину. Он придвинулся ближе, обнял её за плечи и осторожно, бережно привлёк к себе. Ксения не сопротивлялась — она уткнулась лицом в его грубую, пахнущую дымом и деревом рубашку и впервые за много-много лет позволила себе тихо, беззвучно заплакать. Не от горя — от облегчения. От того, что наконец-то есть рядом тот, кто понимает, кто не осудит, кто просто примет её такой, какая она есть.
У этой старой, прожорливой печи двое искалеченных жизнью людей находили исцеление своих душ — в простой, тихой, ничем не примечательной человеческой близости.
Но пока в старом доме на окраине двое отверженных раскрывали друг другу свои сердца, по деревне уже расползалась чёрная, липкая зависть к их робкому, ещё такому хрупкому счастью. Зинаида Петровна, уязвлённая до глубины души резким, публичным отказом Бориса, не собиралась отступать. Властная, привыкшая к поклонению заведующая сельпо не могла и не хотела мириться с поражением. А чужое счастье — особенно счастье нищей, забитой почтальонши, которая никогда не смела поднять на неё глаз — вызвало у неё приступ удушливой, животной злобы.
Пользуясь своим влиянием и дефицитными товарами, Зина начала действовать методично и жестоко. Сначала она невзначай, как бы между прочим, роняла едкие, ядовитые замечания в разговорах у сельпо. Потом, щедро раздавая нужным людям колбасу, масло и другие «доставаемые» продукты, стала подогревать слухи, обрастая благодарными слушательницами.
— Вы только посмотрите на эту тихоню, — ворковала Зина, облокотившись на прилавок перед группкой деревенских сплетниц, жадных до свежих новостей. — Строила из себя святую невинность, глаза потупляла, а сама каждую ночь к бывшему сидельцу бегает, как последняя. Совсем стыд потеряла, девичью гордость. Гулящая она — вот вам и весь секрет. Небось и мужа своего в могилу свела своими похождениями, а теперь за нового взялась.
Слова, подхваченные завистливыми, злыми языками, разлетелись по Пуховке быстрее лесного пожара. С Ксенией перестали здороваться даже те, кто раньше относился к ней по-человечески. Женщины демонстративно отворачивались при встрече, а бессмысленные подростки кидали вслед колкие, обидные насмешки.
Но Зинаиде Петровне этого казалось мало. Ей хотелось уничтожить соперницу полностью, вышвырнуть её с насиженного места. Она пришла в кабинет начальницы почтового отделения, вечно недовольной, брюзгливой Анны Марковны, и многозначительно, позвенев ключами от сейфа, заявила:
— Нехорошо получается, Анна Марковна. В казённом помещении, где ценности и корреспонденция хранятся, живёт особа с крайне сомнительной, прямо скажем, репутацией. Случится что — пропажа или ещё чего — с вас же в первую очередь и спросят. Гнать её надо, пока не поздно.
Этого короткого разговора оказалось вполне достаточно. Ветреным, промозглым ноябрьским утром Ксения стояла посреди своей крохотной служебной коморки, бессильно сжимая в руках пустую, старую дорожную сумку. Приказ об освобождении жилья прозвучал сухо, официально и безапелляционно — «в связи с производственной необходимостью». Идти ей было решительно некуда. Сгоревшая родительская изба осталась в прошлом, старенькая бабушка ютилась у дальней родни в другой области, а подруг, которые могли бы приютить, у неё никогда не водилось. Девушка медленно, с тупой обречённостью складывала свои немногочисленные платья, пару зачитанных до дыр книг и выцветшую, пожелтевшую фотографию матери, чувствуя, как внутри разрастается холодная, липкая пустота.
Ерофей, чутко уловивший настроение хозяйки, тревожно, надрывно мяукал, путаясь под ногами и мешая собираться.
Скрипнула дверь. На пороге стоял Борис — встревоженный, хмурый. Он узнал о случившемся полчаса назад от словоохотливого соседа, который видел, как участковый приносил бумаги, и сразу бросил работу на лесопилке, куда чудом устроился на прошлой неделе. Мужчина окинул быстрым взглядом сиротливо собранные вещи, бледное, осунувшееся лицо Ксении и её опущенные, бессильно повисшие плечи. Вопросов он не задавал — и так всё было яснее ясного.
— Одевайся, — сказал он коротко, просто делая шаг в комнату. Решительно, не терпя возражений, он забрал из её ослабевших рук сумку. — Ерофея не забудь. На улице не май месяц, замерзнет ещё.
— Боря, куда же я пойду? — Её голос сорвался на беспомощный, срывающийся шёпот. — Мне нельзя к тебе. Люди такое говорят… Я не хочу тебя позорить, ты и так на виду у всех.
Борис подошёл вплотную, почти вплотную. Его взгляд был твёрдым, ясным, не терпящим возражений.
— Пусть говорят, что хотят. Для меня их слова — пустой звук, ветер. А ты на улице не останешься, ясно? — Он выдержал паузу, дожидаясь, пока она поднимет глаза. — Пойдём домой, Ксения. Ко мне. И точка.
Он вёл её через всю деревню открыто, не прячась и не опуская головы. Ксения семенила следом, прижимая к груди тяжёлого, встревоженного кота, и чувствовала, как под защитой его широкой, надёжной спины отступает привычный, въевшийся в кровь страх. В доме Борис отвёл для Ксении самую просторную комнату, где за ночь успел навести порядок и поставить крепкую, добротную деревянную кровать, покрытую чистым бельём.
— Здесь сухо и тепло. Дверь закрывается изнутри, — сказал он, оставляя сумку на стуле. — Живи, Ксюша, сколько захочешь. И ни о чём не тревожься, слышишь?
Но деревня не собиралась оставлять их в покое. Тем же вечером в калитку властно, требовательно постучали. На пороге возник Пётр Ильич — местный участковый, высокий, подтянутый мужчина около сорока, с вечно недовольным, брезгливым лицом. Он давно и безнадёжно ухаживал за Зинаидой Петровной и охотно выполнял любые её просьбы, надеясь когда-нибудь дождаться благосклонности неприступной заведующей.
Пётр Ильич прошёл в дом, не снимая грязных сапог, брезгливо оглядел скудную, почти нищую обстановку и остановил тяжёлый, давящий взгляд на Борисе.
— Проверочка, гражданин, — процедил участковый, не спеша доставая потрёпанный блокнот. — Поступил сигнал от общественности. Развели тут, понимаешь, притон антисанитарный. Где документы? На каком основании гражданка здесь проживает?
Ксения испуганно выглянула из своей комнаты, услышав грубые голоса, но Борис мгновенно заслонил её собой, будто стеной встал между ней и участковым. Он спокойно, не выказывая ни тени волнения, достал паспорт и протянул Петру Ильичу.
— Документы у меня в полном порядке, начальник. А гражданка здесь находится по обоюдному согласию, как гостья. Закон мы не нарушаем, самогоноварением не занимаемся, скандалов не устраиваем. А насчёт притона — так это вы явно адресом ошиблись. У нас тут тишина и покой.
Пётр Ильич долго, с показным усердием вертел паспорт в руках, листал страницы, заглядывал в графы — но придраться было решительно не к чему. Всё чисто, всё по закону.
— Смотри мне, Борис! — Участковый понизил голос до угрожающего, шипящего шёпота, приблизившись почти вплотную. — Ты сейчас по очень тонкому льду ходишь, понял? Чуть оступишься — мигом путёвку обратно оформлю, в закрытое учреждение. Я за тобой в оба смотрю, днём и ночью. Усёк?
Бросив паспорт на стол — так, что тот жалобно шлёпнулся о деревянную столешницу, — Пётр Ильич развернулся на каблуках и вышел, с силой хлопнув дверью так, что в сенях что-то со звоном упало. Тревога тяжёлым, липким осадком повисла в воздухе, будто надышали холодом.
Ночь опустилась на деревню непроглядным, чернильным покрывалом. Ветер громко, с подвыванием завывал в трубе, предвещая скорую, суровую зиму. В доме Бориса было тихо — настолько тихо, что слышно было, как потрескивают в печи догорающие поленья да изредка поскрипывают от ветра ставни. Ксения лежала в своей комнате, укрывшись тяжёлым, ватным одеялом, и прислушивалась к ровному, спокойному дыханию мужчины за тонкой дощатой стеной. Впервые за долгое, очень долгое время она чувствовала себя по-настоящему защищённой. Рядом с Борисом не было страшно ничего — ни угроз участкового, ни злых языков соседок, ни этой липкой, въедливой нищеты.
Ксения ещё не знала, что в эти самые минуты на другом конце спящей, безмятежной деревни у задней стены магазина сельпо скользила тёмная, пригнувшаяся мужская тень. Металл тихо, почти не слышно звякнул — старый, давно не смазанный замок поддался под напором лома, нехотя щёлкнул язычком. Неизвестный бесшумно, по-кошачьи проскользнул в пропахшее специями и мышами помещение, уверенно, будто здесь бывал не раз, направившись к небольшому железному ящику под прилавком. Через несколько минут тёмная фигура так же бесшумно растворилась в ночной темноте, унося с собой всю месячную выручку магазина — и оставляя за собой невидимый, но кровавый след, который неумолимо, как приговор, вёл к старому дому на окраине. Беда уже стояла на пороге, дыша в затылок.
Продолжение: