Сашу Громова в посёлке под Челябинском давно никто не называет Сашей. Только Александром Николаевичем. И только на «вы».
Раньше он на заводе слесарем работал. Сразу после армии пришёл, без протекции, без связей. Руки золотые, вот и весь диплом.
Справлялся. Премии давали, фотографию на стенд повесили, бригадир здоровался за руку. В столовой его сажали рядом с инженерами, а он всё равно ел то же самое что и все. Не выделялся.
Потом пошёл слух что завод отправляет Сашу на заочное в политехнический. За счёт предприятия. Соседи не поверили, а зря.
Вернулся мастером цеха. Правой рукой начальника производства. Александром Николаевичем. Так и повелось.
Дела на новом месте пошли сразу. Бывало, ещё зима не сдалась, а у него уже станки смазаны, инструмент разложен по местам, ведомости закрыты. Цех привёл в порядок: стеллажи покрашены, проходы чистые, всё подписано и по номерам.
Хозяин!
И не только по работе шёл в гору Саша, а и по остальным статьям тоже. В совет дома выбрали, в профком. Изменилось и личное.
Марина Соловьёва из областного центра
Женился на Марине Соловьёвой. Не местной, из Челябинска приехала, экономистом устроилась. Можно бы и не называть фамилию, дело обычное. Но тут случай особый. Марина в загсе паспорт менять отказалась наотрез.
«Не собираюсь ради штампа документы переоформлять», — сказала и поправила чёлку.
Регистраторша посмотрела на жениха. Жених кашлянул и промолчал. Расписали.
Соседки поговорили у подъезда, покачали головами — и успокоились. Потому что во всём остальном молодая оказалась правильная. Хозяйственная, незаносчивая, с людьми ладила так что через месяц здоровалась со всем двором по именам. Стройная, аккуратная, всегда прибранная.
Потом сына родила крепкого. Назвали Марком, непривычно для посёлка. Соседи сами переделали в Марика. Претензий больше не было.
Жили открыто, не таились. По вечерам в клуб ходили, на праздники к соседям. Марик оставался с бабушкой, Александриной матерью. Бабушка пекла оладьи и ставила телевизор на первый канал. Марик засыпал под передачу про животных, оладья в кулаке.
Всё шло хорошо. До одного нелепого случая.
Впрочем, по порядку.
Путёвка под Анапу
По итогам квартала завод дал Александру путёвку на базу отдыха. Здоровьем он не жаловался, спина не болела, суставы не ныли. Но от премии не отказываются. Да и почему не съездить к морю после уральской зимы, в мае-то?
Поехал Александр на юг. Первый раз в жизни увидел море. Стоял на берегу в шлёпанцах, купленных на вокзале за триста рублей, и молчал. Потом достал телефон и позвонил Марине. «Знаешь, оно правда синее», — сказал. Марина засмеялась: «Ну а какое ещё?»
Писал оттуда каждый день, тепло, по-домашнему. Марина в каждом ответе вкладывала листок с Марикиным рисунком. Кривой домик, четыре палки-человека и кот, похожий на картошку. Александр клал рисунки под подушку и на тумбочку, чтобы видеть утром. Вернулся с подарками, встречу отметили. Марина испекла пирог с вишней, бабушка расплакалась от подарка — платок с южным узором.
И снова зажили не хуже людей. Александр по утрам уходил на завод, Марина — в контору. Марик рос, ходил в садик, рисовал котов и тракторы. Бабушка водила его за руку и рассказывала про войну, которую сама не помнила, но пересказывала за свою мать.
По вечерам пили чай на кухне. Марина рассказывала про сводки, Александр — про цех. Она смеялась его историям, он не всегда понимал её цифры, но кивал. Обычная жизнь. Нормальная. Такая, которую не замечаешь, пока она не ломается.
Через три месяца после поездки Александр уже забыл и про море, и про баян, и про вечера у костра. Марина не забыла. Просто молчала. До определённого дня.
Но вот приходит однажды Александр с работы, начинает по привычке рассказывать про день. А Марина сидит на кухне, смотрит в стену. Чай стоит нетронутый, сахар рассыпан по клеёнке. Марик возится с машинками у её ног.
Удивился Александр.
«Ты что, оглохла?»
«Он ещё спрашивает!» — повернулась Марина. Голос сорвался сразу, как натянутая струна. «Я его ждала, как человека. Письма писала. А он там — «вечера у костра»! Уходи к своей Катеньке, раз там так хорошо!»
Ничего не понял Александр. Какая ещё Катенька.
Оказалось, пришло письмо. Из Екатеринбурга. Написала соседка по обеденному столу на базе отдыха. Ну а соседка по столу — стало быть, и по танцплощадке. Письмо само по себе невинное, дружеское. Но в конце были строчки: «Вспоминаю наши вечера у костра и танцы под баян. До сих пор тепло на душе. Твоя знакомая Катя Вдовина. Кланяйся жене и Марику.»
Последние слова особенно задели Марину.
«Надо же, заботливая какая. И нас вспомнила», — ходила она по кухне, прижав руки к груди. Марик перестал играть и смотрел на мать снизу вверх. «Хватит! Расходимся! Понял или нет?»
Александр стоял у холодильника. Холодильник гудел. Кран капал. Марик прижал к себе красную машинку.
«Ладно. Разошлись так разошлись. Только не ори, пожалуйста. Уйду, всё вам оставлю, живите», — Александр сдался. Объяснять было бесполезно.
Пополам по закону
«Вот ещё!» — вспыхнула Марина. «Нужны нам твои милости! Пусть суд всё честно разделит. Пополам. По закону.»
Сколько ни просил Александр не выносить сор из избы — жена стояла на своём. Только суд. Пусть все знают.
«Маринка, ну подумай головой. Какой суд. Из-за письма? Я с ней за одним столом ел. Компот пил. Ты что, из-за компота разводиться будешь?»
«Из-за компота. Из-за баяна. Из-за «тепло на душе». Из-за всего! Суд!»
Задело это Александра. Натянул он куртку, запутался в рукаве, дёрнул. «Будь по-твоему — пополам так пополам!» — бросил с порога и ушёл ночевать к другу, весёлому холостяку с третьего этажа.
Друг открыл дверь, посмотрел на лицо Александра и ничего не спросил. Достал из шкафа одеяло и подушку. Поставил чайник. Мужики умеют молчать когда надо.
Александр сидел на чужом диване и смотрел в окно. Через двор горели окна его собственной квартиры. Второй этаж, кухня. Марина, наверное, моет посуду. Или плачет. Или то и другое одновременно.
«Женщины», — сказал друг и налил чай.
«Ага», — сказал Александр.
Больше в тот вечер они не разговаривали. Друг смотрел футбол без звука, Александр лежал лицом к стене и думал. Не о Кате Вдовиной, которую он помнил смутно — коренастая, в спортивном костюме, пела «Катюшу» фальшиво. А о болгарке, которая стояла в мастерской, третий стеллаж, нижняя полка.
На другой день, пока Марина сидела в бухгалтерии над сводками, а Марик был в садике, вернулся Александр домой. Принёс из мастерской болгарку, ножовку и рулетку. Молча приступил к делу.
Сначала аккуратно распилил кровать пополам. Замерил рулеткой, прочертил линию карандашом, надел защитные очки. Всё как на работе. Потом взялся за обеденный стол и стулья. Дальше — диван, книжный шкаф, тумбочка у зеркала. Сменил полотно на болгарке — перешёл к стиральной машине, велосипеду, пылесосу, телевизору.
Стружка летела на пол. Пыль висела в воздухе. Пахло горелым металлом и деревом. Соседка снизу постучала по батарее — шум был серьёзный. Александр выключил болгарку, подождал три минуты и продолжил. Ножовкой. Тише, но так же точно.
К шести вечеру всё было готово.
В одном углу комнаты аккуратной горой лежала одна половина совместно нажитого. В другом — вторая. А посередине стояла Марикина каталка в окружении кубиков, паровозиков и плюшевого медведя с пуговичными глазами.
Только их не тронула болгарка Александра.
«Что ты сделал?» — Марина появилась в дверях. Держалась за косяк. Сумка из бухгалтерии съехала с плеча и упала на пол. Марик выглядывал из-за её ноги.
«Разделил ровно пополам. Как ты хотела», — спокойно ответил Александр. Стоял посреди опилок в рабочих очках на лбу, болгарка в опущенной руке.
Марина смотрела на половину стола. На половину стула. На распиленный пылесос. На аккуратную горку из двух половинок книжного шкафа.
Потом посмотрела на медведя с пуговичными глазами. На целого, нетронутого медведя. На каталку с кубиками. На всё Марикино, которое осталось в центре комнаты, как островок.
Потом на мужа.
«Дурак», — сказала тихо.
«Знаю», — ответил Александр.
И сел на половину стула. Половина стула выдержала. Марик подошёл, потрогал распиленный стол и спросил: «Пап, а зачем?» Александр посадил его на колено и ничего не ответил. Марина стояла в дверях и смотрела на них обоих.
*
С тех пор нет в посёлке семьи крепче, чем у Марины и Александра Николаевича. Помирились в тот же вечер. Марина подмела опилки, Александр вынес половинки мебели к мусорке. Сосед с первого этажа стоял у подъезда и курил. Увидел половину кровати и половину тумбочки. Ничего не спросил. Мужики.
Мебель купили новую, в рассрочку, три месяца платили. Стол выбирала Марина — круглый, без углов. «Круглый не получится распилить пополам ровно», — сказала и впервые за неделю засмеялась. Александр засмеялся тоже. Продавщица в магазине на них посмотрела как на ненормальных.
Друг на друга не надышатся.
У Марины, которая всё-таки сменила фамилию на Громову, появилась новая округлость в фигуре. Подругам по секрету сказала: если девочка — назовут Соней, в честь бабушки. Звучит по-русски и вопросов не вызывает.
А письмо от Кати Вдовиной из Екатеринбурга Марина убрала в ящик стола. Не выбросила. Иногда достаёт, перечитывает и качает головой. Не от злости. От другого.
Я до сих пор не знаю, кто из них двоих был правее. Может, Марина — потому что чувство собственности без повода всё равно чувство, оно не спрашивает разрешения. А может, Александр — потому что иногда надо довести до абсурда, чтобы человек увидел, как выглядит его собственная просьба.
Вот если бы вам муж вместо объяснений молча распилил болгаркой весь дом пополам — вы бы простили? Или тоже села бы на половину стула и сказала «дурак»? А если бы такое письмо от знакомой — промолчали бы или тоже потребовали суд?
Напишите. Мне правда интересно, я каждый комментарий читаю — у каждого своя половина этой истории. Если зацепило — оставайтесь, подписывайтесь. Я тут такие вечера у костра разбираю каждую неделю.