«ОДЕРЖИМОСТЬ»

Глава 21.

Ильма притаилась за выступами скал, сливаясь с грубым камнем, словно тень. Она видела, как Борис всматривается в морскую гладь, как его взгляд скользит по зубчатым контурам утёсов, выпирающих из воды, будто кости древнего исполина. Он переходил от борта к борту, застывал, вглядывался, искал... И в каждом его движении читалась упрямая надежда, почти отчаяние. Она не стала дожидаться, когда они уйдут. Силы иссякали, растекались по венам, как растаявший лёд. Она потратила куда больше, чем рассчитывала. Молодость и неопытность сыграли с ней злую шутку: удерживать структуру пространства столь долго оказалось ей не по плечу. Да, она умела обращаться со стихией, могла исцелить себя, могла улучшить состояние того, кто находился в зоне её влияния. Но удерживать изменённое состояние мира… пять минут — вот предел. Не больше.

Болезнь союзницы Бориса не была просто недугом. Это было перерождение, глубокая трансформация всего организма, и Ильма держала пространство в изменённом виде до тех пор, пока сознание не начало ускользать, растворяться в серой дымке. Перед глазами вспыхивали и гасли странные образы, то ли воспоминания, то ли видения, то ли отголоски чужой боли, которую она пыталась переписать. Теперь у неё остались лишь крохи сил, ровно столько, чтобы забиться в узкую расщелину между скалами, свернуться калачиком, прижаться к холодному камню, который впитывал её тепло, как губка. Она закрыла глаза, но даже в темноте перед ней продолжали мельтешить обрывки образов: лицо Бориса, искажённое тревогой, волны, застывшие в странном безмолвии, небо, покрасневшее, как рана. Ветер шептал в расщелине, приносил с собой запах соли, йода... Её дыхание становилось всё более поверхностным, каждое усилие давалось с трудом. Она чувствовала, как тело становится чужим, как будто она уже наполовину растворилась в воздухе, в воде, в камне. Где‑то вдали слышались приглушённые звуки, но для неё это было уже не важно. Мир сузился до размеров этой расщелины, до биения собственного пульса, до холодного прикосновения скалы к спине.

Она знала: если бы Борис увидел её сейчас, он не узнал бы. Не узнал бы ту, которую искал, ту, что казалась ему символом свободы и страсти. Она была здесь и одновременно нигде. Она была живой и почти мёртвой. Она держала в руках силу, способную менять реальность, но в данный момент не могла удержать даже собственное тело от падения в пустоту. В какой‑то момент ей показалось, что скалы вокруг неё зашевелились, что камень ожил, начал обнимать её, втягивать в себя, обещая вечный покой. Она не сопротивлялась. Она просто ждала, не зная, чего именно. Ухода «Северянки»? Заката? Или последнего вздоха, который растворится в шуме прибоя? Ветер усилился, пробрался в расщелину, хлестнул по лицу. Она вздрогнула, приоткрыла глаза. Вдали, на фоне бледнеющего неба, всё ещё виднелся силуэт Бориса. Он стоял, выпрямившись, устремив взгляд в море, будто не собирался сдаваться. Ильма закрыла глаза снова. В ушах шумело. Она пыталась вспомнить о чём‑то хорошем, ярком в её жизни, но мысли рассыпались, как песок сквозь пальцы. Оставалось только ощущение холода, усталости и странного, почти забытого чувства облегчения. Потому что теперь всё зависело не от неё. Теперь она могла только терпеть и ждать.

Тьма накрыла Ильму плотным покрывалом, постепенно затягивая в бездну сна. Но даже во сне покоя не было, лишь рваные, острые образы, терзающие сознание. Сначала ей показалось, что она плачет. Не просто плачет, а рыдает, захлёбываясь слезами, но не может издать ни звука. Внутри всё сжималось, грудь сдавливало железной рукой, а в сознании разрасталась пустота, холодная и бездонная. Она тянула руки вперёд, будто пытаясь нащупать в этой тьме хоть что‑то реальное, хоть кого‑то… Бориса. Ей отчаянно хотелось, чтобы он оказался рядом, обнял, прошептал что‑то успокаивающее. Но его не было. И чем дольше она искала его в этой чёрной пустоте, тем сильнее крепла мысль: а был ли он вообще? Может, он лишь иллюзия, сотканная из её желаний, морок, рассыпающийся при первом же дуновении ветра?

Сон перетек в другой кошмар, резкий, как удар ножа. Она снова оказалась в железных объятиях того человека. Его пальцы впивались в её плечи, оставляя кровавые раны, а дыхание, горячее и зловонное, обжигало кожу. Она пыталась вырваться, но тело не слушалось. Звуки: его шёпот, скрип пола, стук собственного сердца, сливались в оглушительный гул, разрывающий разум на части. Она ждала лишь одного: чтобы сознание наконец покинуло её, избавило от этой пытки. Но оно держалось, будто насмехаясь, заставляя переживать каждую секунду. А потом всё изменилось. Теперь перед ней стояла союзница Бориса. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах таилась ледяная расчётливость. Ильма знала её мысли, будто они были выгравированы перед её глазами: «Какой замечательный инструмент… Она может исцелять. Она может менять мир. Но когда исцеление будет завершено, инструмент нужно сломать. Чтобы никто больше не смог его использовать. Чтобы никто не смог отнять у меня то, что принадлежит мне». Эти слова, даже не произнесённые вслух, впивались в сознание, как острые осколки. Ильма понимала: для этой женщины она не человек. Она — средство. Вещь. И Борис… Он тоже будто вещь. Только для неё. Никто не должен прикасаться, никто не должен владеть. Только она.

Ильма рванулась из этого кошмара, будто выныривая из ледяной воды. Глаза открылись, но вокруг была лишь тьма, густая, непроницаемая, пропитанная запахом соли и сырого камня. Ночь давно вступила в свои права, окутав скалы чёрным бархатом. Тело ныло, каждая мышца кричала от усталости, а в желудке свернулась тугая спираль голода. Он терзал её изнутри, будто живой, требуя утоления. Она с трудом поднялась, ноги подкашивались. Шаг за шагом добралась до края скалы. Ветер ударил в лицо, холодя кожу, но она не почувствовала ни свежести, ни облегчения. Перед ней расстилалась вода. Тёмная, бездонная, манящая. Не раздумывая более, она шагнула вперёд. Вода сомкнулась над ней, отрезав последние звуки мира. В этой глубине не было кошмаров, не было мыслей, не было боли. Только тишина. Только покой.

Ильма плыла к берегу, будто продиралась сквозь вязкий, тягучий сироп. Каждое движение отдавалось в теле острой, изматывающей болью. Она чувствовала, как истончается её сущность, как уходит последняя капля сил. Она пропустила через себя немыслимое количество энергии. Не той, к которой привыкла, не родной, а чуждой, незнакомой. В её мире за такое полагалось наказание: за неуважение к собственному телу, за попрание законов собственной природы. Здесь же не было никого, кто мог бы её осудить. Только она сама. И это осознание жгло изнутри сильнее, чем любая кара, которую могли бы придумать другие. Вода обволакивала её, холодная и безжалостная, будто пыталась удержать, не выпустить на поверхность. Ильма боролась не с морем, а с собственной слабостью, с тяжестью, которая тянула вниз, в тёмные глубины. Перед глазами мельтешили разноцветные пятна, то ли от усталости, то ли от надвигающейся потери сознания.

Наконец её ноги коснулись твёрдого дна. Она с трудом выбралась на берег, тело дрожало, словно лист на ветру. Песок под ногами казался чужим, колючим, каждый камешек впивался в кожу, напоминая о реальности. Она пошатывалась, едва удерживая равновесие, но упорно двигалась вперёд, к тому месту, где под большим камнем была спрятана одежда. Нащупав ткань в темноте, она дрожащими руками натянула её на себя. Холод пробирал до костей, но она почти не ощущала его, всё затмевала другая боль, другая нужда. Голод. Он терзал её, скрутил желудок в тугой узел, заставлял мышцы судорожно сжиматься. Она знала: если не поесть, то скоро потеряет сознание. Но даже мысль о еде казалась далёкой, почти нереальной.

Ильма заткнула уши заглушками и пошатываясь, двинулась в сторону дома Марата. Каждый шаг требовал невероятных усилий. Ноги подгибались, руки безвольно висели, а в голове пульсировала одна мысль: «Дойти. Просто дойти». Ветер хлестал по лицу, приносил с собой запах соли и сырости. Всё вокруг превратилось в размытую картину, где реальность смешивалась с видениями. В какой‑то момент ей показалось, что она идёт не по земле, а по краю пропасти. Один неверный шаг и она упадёт в бездну, откуда уже не будет возврата. Но она продолжала идти. Потому что другого выхода не было. Потому что где‑то там, впереди, был дом. Был человек, который, возможно, сможет помочь. Был шанс, пусть крошечный, но всё ещё существующий. И она шла. Шаг за шагом. Через боль. Через слабость. Через страх. Потому что остановиться означало сдаться. А сдаться она не могла.

—————————

Настя проснулась в кромешной темноте. Время словно замерзло в безмолвии ночи. Она потянулась рукой в сторону прикроватного столика, нащупала холодный корпус телефона. Экран вспыхнул, высветив цифры: 23:30. Она замерла, прислушиваясь. Сначала к дому, тот молчал, будто затаил дыхание. Ни привычного гула телевизора, ни шорохов на кухне, ни журчания воды в ванной. Только тиканье часов где‑то вдали, монотонное, как пульс. Затем прислушалась к себе. Тело казалось непривычно лёгким, почти невесомым. Боли присутствовали, они никуда не исчезли полностью, но теперь были скорее назойливым фоном, чем острой, выкручивающей силой. Неприятно, да, но уже не требовало срочной дозы обезболивающего. Настя медленно поднялась с кровати. Пружины матраса едва слышно скрипнули, нарушив ночную тишину. Накинула халат. Ткань скользнула по плечам, оставив на коже лёгкий холодок. Рука машинально потянулась к сумочке с лекарствами, лежавшей на краю тумбочки. Пальцы сомкнулись на блистере с таблетками, но она замерла. Задумалась. Решительно убрала упаковку обратно. Пока можно обойтись без них. Подойдя к окну, отдёрнула штору. Ночной сумрак за стеклом поглотил её взгляд, растворил в своей густой, непроницаемой массе. В памяти вспыхнули обрывки минувшего дня: спуск по трапу «Северянки», тяжёлая, свинцовая усталость, сковывавшая каждое движение. Она едва добралась до дома. Ноги подкашивались, веки слипались, а мир вокруг расплывался в сероватую дымку. Помнила, как Борис помог ей раздеться, уложил в постель. Его руки были твёрдыми, но осторожными, словно он держал что‑то хрупкое, готовое рассыпаться от неосторожного прикосновения.

Где он сейчас? Настя вышла из комнаты. Ступени лестницы тихо заскрипели под ногами, будто предупреждая о её приближении. В гостиной горел одинокий ночник, тусклый, желтоватый свет разливался по комнате, создавая причудливые тени. Мебель вырисовывалась тёмными силуэтами, словно застывшие стражи в этом полумраке. Воздух был неподвижным, пропитанным запахом травяного чая и едва уловимым ароматом воска. Она остановилась посреди комнаты, оглядываясь. Тишина. Густая, осязаемая, заполняющая пространство. Настя сделала несколько шагов к дивану, опустилась на край. Ткань под ладонями была прохладной, чуть шершавой, и это ощущение чуть отвлекало от нарастающего беспокойства. В голове крутились вопросы, цеплялись друг за друга, как колючки репейника. Почему он не рядом? Куда ушёл? Почему не предупредил? Она попыталась найти ответы, но мысли скользили, как капли воды по стеклу. Вместо ясности только смутные образы: лицо Бориса, его взгляд, устремлённый куда‑то вдаль, его руки, сжимающие штурвал «Северянки»...

За окном пронёсся порыв ветра. Он ударил в стекло, заставив её вздрогнуть. В этот момент ей показалось, что дом дышит. Медленно, размеренно, будто живое существо, хранящее свои тайны. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Воздух казался холодным, с привкусом ночи, с лёгким оттенком сырости, просачивающейся сквозь щели в оконных рамах. Женщина подошла к двери, ведущей на террасу. Ручка была ледяной на ощупь. Она приоткрыла дверь, и ночной воздух хлынул внутрь, принёс с собой запах влажной земли и далёкого моря. Где‑то вдали слышался приглушённый шум прибоя. Она вгляделась в темноту, пытаясь разглядеть хоть что‑то, но мир за пределами света ночника оставался скрытым, загадочным, полным невысказанных ответов.

Со двора до Насти долетел едкий запах табака. Резкий, пробирающий до самых глубин памяти. Он ворвался в ночную тишину, как незваный гость, нарушая хрупкое равновесие её раздумий. Она накинула на плечи куртку, запихнула ноги в ботинки и вышла на крыльцо. Ночь окутала мир плотным, бархатным покрывалом. Облака, словно рваные лоскуты, почти полностью скрывали луну, лишь изредка сквозь прорехи пробивался бледный свет, рисуя на земле причудливые узоры. Воздух был густым, пропитанным запахом влажной земли и далёкого моря. Где-то в темноте шелестели листья, будто перешёптывались между собой, делясь тайнами ночи. Настя спустилась с крыльца. Воздух был холодным, влажным от ночной росы, и каждый шаг отдавался глухим стуком в тишине. Она направилась к беседке, едва различимой в сумраке. Там, среди теней, она разглядела силуэт и мерцающий огонёк сигареты, вспыхивающий, как крошечный маяк в океане тьмы. В беседке сидел Борис. Он курил, и дым поднимался вверх, растворяясь в ночном воздухе, словно призрачные воспоминания. Настя присела рядом, не говоря ни слова. Зябко поежилась, прижалась к плечу мужа, ища тепла, опоры, чего‑то реального в этом зыбком мире. Борис обнял её за плечи, его рука легла твёрдо, уверенно. Он поправил куртку у неё на плечах, словно пытался защитить от холода, который проникал не только в тело, но и в душу.

— Как ты? — его голос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась напряжённая забота.

— Странное ощущение, — слегка помедлив с ответом, сказала Настя. Слова выходили медленно, будто пробивались сквозь затуманенное сознание. — Такое… лёгкое. Как будто я перестала быть собой. Или, наоборот, стала ближе к себе... не знаю.

Она не видела его лица, тьма скрывала его черты, но знала: в этот момент он улыбается. Улыбается той самой улыбкой, которую она так любила: тёплой, но сдержанной, как свет далёкой звезды.

— Тебе нужно поесть, — сказал Борис, крепче прижимая её к себе. Его голос звучал твёрдо, но в нём таилась тревога, которую он старался скрыть.

— Борис… — Настя запнулась, подбирая слова. Они вертелись в голове, но никак не хотели складываться в предложения. Она знала: разговор неизбежен. Нужно было задать вопрос, который терзал её с того момента, как они спустились на пристань. — Ты говорил, что эта ваша Ильма будет лечить меня. Но ведь её на лодке не было… Что это вообще такое было, а?

И тут же она ощутила, как он напрягся. Его рука на её плече стала жёстче, пальцы слегка сжались. В воздухе повисла тишина, тяжёлая, давящая, как свинцовая туча перед грозой. Даже ветер затих, будто замер в ожидании ответа. Настя глубоко вдохнула. Запах табака смешался с ночным воздухом, создавая странный, почти удушающий коктейль. Она ждала. Не просто ответа, а чего‑то большего. Разгадки? Объяснения? Или хотя бы проблеска истины в этой непроглядной тьме, которая окружала её со всех сторон.

— Я не могу тебе объяснить, — в его голосе она вдруг услышала неприкрытую правду, жёсткую и холодную, как лезвие. — Это сложно. Я и сам не до конца понимаю природу этого явления. Да и так ли нужно понимать? Случаются вещи, которые от нашего желания или нежелания принимать их не зависят никак. Они просто есть. Как воздух, как дыхание… Просто есть и всё.

Борис тяжело вздохнул. В этом вздохе слились усталость, тревога и что‑то ещё — едва уловимое, но оттого не менее пронзительное. Он словно пытался сбросить с плеч некий груз, но тот лишь плотнее прижимал его к земле.

— Тебе же лучше? — продолжил он, и в его словах прозвучал не вопрос, а утверждение, отчаянная попытка ухватиться за крупицу надежды. — И это главное. А всё остальное можно оставить на потом.

Он поднялся со скамейки. Движение вышло излишне резким, будто он больше не мог усидеть на месте, будто неподвижность душила его. В тусклом свете луны его силуэт казался вырезанным из чёрного картона, чёткий, угловатый, лишённый мягкости. Он затушил бычок в стеклянной банке, стоявшей на выступе беседки. Звук раздавленного о края стекла окурка прозвучал сухо, как щелчок затвора. Затем он протянул ей руку. Жест был простым, будничным.

— Пошли в дом, — его голос звучал ровно, но Настя чувствовала, как под этой ровностью пульсирует напряжение. — Ты весь день ничего не ела. Нужно поесть и ложиться спать. Мне завтра с рассветом в море.

Настя подала ему руку. Её пальцы были холодными, почти ледяными, и когда он сжал их, она ощутила, как тепло его ладони медленно проникает в её кожу, в мышцы, в кости. Это тепло было хрупким, но живым — как искра, которую пытаются раздуть в пламя. Она крепче сжала руку мужа. Его пальцы ответили лёгким пожатием. Не обещанием, не утешением, а просто присутствием. Здесь и сейчас. В этом мире, где многое не поддавалось объяснению, где реальность то и дело расплывалась, как дым, это присутствие было единственным, что удерживало её на краю пропасти.

Сидя за кухонным столом, Настя наблюдала за Борисом, который сейчас стоял у плиты. Воздух наполнялся густыми, плотными ароматами: жарящейся колбасы, смешивающейся с запахом яичницы. Эти запахи, обычно пробуждающие аппетит, сейчас лишь раздражали, они казались слишком примитивными, слишком обыденными в сравнении с тем хаосом, что царил у неё внутри. Настя вслушивалась в звуки кухни: шипение масла, лёгкий скрежет вилки о дно сковороды, приглушённый гул холодильника в углу. Каждый звук отдавался в голове, словно эхо в пустой пещере. Боль не усиливалась, и это радовало, но в сознании царила странная ясность, лишённая утешительных иллюзий. Она никогда не верила во все эти магическо-шарлатанские методы лечения. Ни в таинственные ритуалы, ни в чудодейственные силы, ни в необъяснимые исцеления. И согласилась на весь этот бред только ради него. Только потому, что от этого ему будет спокойнее. Её решение было не про веру в чудо, а про любовь — тихую, упрямую, готовую идти на компромиссы даже с самой собой.

«Скорее всего, подействовали больничные процедуры», — мысленно повторила она, словно пытаясь закрепить эту мысль, сделать её единственной правдой. Нужно продолжать лечение. Больше не давать волю угнетённому состоянию. «Тоже мне, раскисла», — резко одёрнула она себя. Внутренний голос звучал жёстко, почти грубо, но в этом была своя необходимость. Как пощёчина, чтобы не потерять связь с реальностью.

А этот спектакль на «Северянке»… Она не знала, кто, как и каким образом это сделал, но выглядело эффектно, здесь не поспоришь. Картины того утра вспыхивали перед глазами: мерцание воды, звуки ветра, небо красное... Всё это казалось одновременно и реальным, и вымышленным, как сон, который не хочет отпускать даже после пробуждения.

Настя приняла твёрдое решение: послезавтра ехать к своему лечащему врачу с повинной и продолжать лечение. Послезавтра. Потому что завтра она намерена была во что бы то ни стало поговорить с этой девушкой. С Ильмой.

Ранним утром, когда туман ещё цеплялся за воду, словно седая паутина, «Северянка» тихо скользнула прочь от причала. На палубе стояли трое: Борис за штурвалом, Василий рядом с ним, Пётр чуть поодаль, у борта. Воздух был пропитан сыростью и запахом соли; каждый вдох оставлял на языке лёгкий металлический привкус. Борис вглядывался в белёсую пелену, где небо сливалось с морем. Его пальцы крепко сжимали штурвал, не от напряжения, а по привычке, выработанной годами. Василий, стоявший рядом, нарушил тишину первым. Голос его прозвучал негромко, будто он опасался ненароком разбудить спящий мир:

— Как дела у Насти? Есть ли улучшение?

Борис на мгновение задержал взгляд на размытом горизонте, прежде чем ответить. Слова давались нелегко, словно пробивались сквозь вязкий туман.

— Заметно лучше, — произнёс он наконец. — По крайней мере, навскидку. Румянец появился, апатия исчезла. Жить захотелось, по крайней мере.

Василий кивнул, но в его глазах читался невысказанный вопрос. Он помолчал, подбирая слова, затем выдохнул:

— А что будет, когда она окончательно поправится? Про твои отношения с сиреной станет известно?

Борис не ответил сразу. Его скулы напряглись, желваки заходили под кожей, а пальцы добела сжали штурвал, который под ладонями казался ледяным, но это было ничто по сравнению с холодом, сковавшим его изнутри. Он медленно повернул голову к Василию, и в его взгляде мелькнуло что‑то неуловимое, то ли тревога, то ли упрямая решимость.

— К тому времени Ильма наверняка найдёт свой портал, — произнёс он, и слова прозвучали как попытка убедить не столько собеседника, сколько самого себя.

Василий тяжело вздохнул. Его плечи слегка опустились, будто под грузом тяжкой ноши. Он посмотрел на море, где туман постепенно рассеивался, обнажая серые волны.

— Ну да... Главное вылечить Настю, — сказал он, и в его голосе прозвучала свойственная ему твёрдость. — А все эти амурные дела… Вещи второстепенные. Хотя бабы народ такой, что считают всё с точностью наоборот.

Борис промолчал. Его взгляд снова устремился вперёд, туда, где сквозь пелену тумана уже проступали очертания их участка. Он нехотя сбавил обороты двигателя, и «Северянка» замедлила ход, словно прислушиваясь к ритму пробуждающегося моря. Пётр, стоявший у борта, обернулся. Его лицо было размыто в полумраке, но в позе читалась настороженность. Он сделал шаг вперёд, будто хотел что‑то сказать, но передумал. Вместо этого он просто встал рядом с Василием, вглядываясь в воду, где играли первые лучи рассвета. Тишина окутала троих мужчин, словно плотный кокон. Каждый думал о своём, но все трое чувствовали одно и то же — хрупкость момента, зыбкость будущего, тяжесть решений, которые неизбежно придётся принять.

Борис не находил себе места со вчерашнего дня. Мысли крутились в голове, как листья в водовороте, хаотично, неумолимо, вырывая из реальности. Он то и дело вспоминал вчерашний день, возвращался к одному и тому же: нужно поговорить с Ильмой. Нужно выяснить, понять, почему она его избегает с таким упорством. Около пяти вечера он набрал номер Марата. В трубке тянулись долгие гудки, каждый из которых отдавался в висках глухим стуком. Наконец дед ответил. Голос ровный, но с едва уловимой напряжённой ноткой:

— Ильмы у меня нет. До сих пор не возвращалась.

Борис сжал телефон в руке. Пластик разве что не затрещал. Весь день он не знал, чем занять руки. Брал то пульт от телевизора, то инструмент, то просто ходил по дому, задевая углы, словно искал в этих движениях хоть какое‑то спасение от нарастающей тревоги. Ни на чём не мог сконцентрироваться, мысли снова и снова возвращались к Ильме.

Настя спала. Она едва дошла до дома, рухнула на кровать, и сон накрыл её мгновенно. Борис смотрел на неё, на бледное лицо, на ресницы, чуть подрагивающие во сне, и пытался найти в этом покое хоть каплю утешения. Но тревога не отпускала. Она сидела внутри, как холодный камень, и не давала дышать ровно.

Вскоре «Северянка» достигла нужного участка. Море вокруг было спокойным, но в этой тишине таилась какая‑то настороженность, будто природа затаила дыхание перед грядущим. Борис огляделся — горизонт чист, вода гладка, как зеркало, и коротко бросил:

— Ставьте неводы.

Пётр и Василий молча взялись за дело. Их движения были отточенными, спокойными, как у людей, которые делали это сотни раз. Пётр разматывал сеть, его пальцы ловко перебирали узлы. Василий подхватывал край, перекидывал через борт, и сеть с лёгким всплеском уходила в воду. Звук был мягким, почти ласковым, за этой мягкостью скрывается сила, способная удержать добычу.

Они работали молча, только изредка перебрасывались короткими фразами. Не словами, а скорее сигналами, понятными лишь им. Борис спустился в кубрик. Здесь было тесно, душно, пахло деревом, маслом и старым железом. Он достал кружку, насыпал кофе, залил кипятком. Запах наполнил пространство, резкий, бодрящий. Борис так и не смог толком выспаться этой ночью. Сны были рваными, тревожными, полными неясных образов и голосов. Теперь глаза горели, как от песка, а в голове пульсировала одна мысль: где Ильма?

Сделал глоток, и горечь обожгла язык, но это было хорошо. Это было реально. Это заставляло чувствовать, что он не растворился в этой вязкой, давящей тревоге. Борис стоял у стола, сжимал в руках кружку, и в его глазах отражались тысячи вопросов, на которые не было ответов.

Из раздумий его вырвал резкий окрик Василия. Голос прорвался сквозь туман мыслей, как нож сквозь плотную ткань:

— Долго ждать‑то ещё? Готово всё давно!

Борис поставил недопитую кружку на стол. Кофе остался чёрным озером на дне, будто застывшая тень его тревог. Он вышел из кубрика, прихватив наушники. Воздух на палубе ударил в лицо, солёный, влажный, пропитанный запахом металла и рыбы. Пётр и Василий уже стояли в полной боевой готовности. Промышленные наушники сидели на их головах, как тяжёлые шлемы, придавая мужчинам странный, сюрреалистичный облик. Они поглядывали на Бориса выжидающе, молча, в их взглядах читалось нетерпение. Борис не произнёс ни слова. Его пальцы скользнули в карман, нащупали прохладный металл «раковины». Он с силой нажал на углубление сбоку — и мир вокруг дрогнул.

Пространство изменило структуру мгновенно, будто кто‑то дёрнул рычаг переключения, удерживающий реальность. Вода стала прозрачной, как стекло, обнажая глубины, которые прежде скрывались за мутной пеленой. Рыбы сплывались к мотоботу целыми косяками, будто их тянуло сюда магнитом. Они скользили в воде, сверкая серебристыми боками, создавая причудливый танец жизни в этой искусственной ловушке. Мужчины не удивлялись. Они давно привыкли к этому странному, почти мистическому ритуалу. Пётр и Василий лишь топтались от борта к борту, следя за тем, как сети постепенно наполняются, как вода начинает пульсировать в такт этому чудному ритму.

Василий подошёл к Борису сзади. Его ладонь тяжело опустилась на плечо, жест, который обычно означал поддержку, но сейчас прозвучал как тревожный сигнал. Василий указал в сторону утёсов, где из‑за каменных выступов медленно высунул форштевень другой мотобот. Чей он был, понять не удавалось. Силуэт судна растворялся в дымке, как призрак, не желающий раскрывать свою сущность. Борис и Василий тревожно переглянулись. В их взглядах мелькнуло то, что не нужно было озвучивать: чужак. Незваный гость в этом странном, изменённом пространстве.

Судно за утёсом продвинулось чуть ближе, затем замерло. Оно стояло там, как молчаливый наблюдатель, как немая угроза, нарушающая хрупкий порядок вещей. Пространство вокруг продолжало пульсировать. Борис чувствовал это каждой клеточкой тела. Вибрация проходила сквозь палубу, сквозь подошвы ботинок, проникала в кости. Он понимал: сигнал от «раковины» достигает в данный момент чужого судна. И что происходит там, на борту, с людьми, представить было страшно. Вероятнее всего, их уже захлестнула волна необъяснимого ужаса, возможно, они уже не могли отличить реальность от наваждения...

Борис твёрдо ступил в рубку старого мотобота. Воздух был пропитан запахом машинного масла, смешанного с солёной свежестью моря. Прохлада обволокла его, как второе дыхание, напоминая о тысячах часов, проведённых в этом замкнутом пространстве. Он окинул взглядом панель приборов: ряды кнопок, циферблатов, индикаторов, знакомых до последней царапины. Привычным движением повернул ключ зажигания. Двигатель отозвался, пробуждаясь к жизни. Стрелка тахометра плавно поползла вверх, отмечая устойчивый ритм работы машины.

Корпус корабля дрогнул, качнулся, и вот уже вода за бортом пришла в движение. Восемь узлов, цифры на экране скорости замерцали холодным светом. Вдали проступали серые очертания утёсов. Они медленно приближались, постепенно обретая чёткие контуры на фоне холодного, почти бесцветного неба.

Тишина окутывала сознание. Без звукового сопровождения каждое движение приобретало особую значимость. Пальцы скользили по штурвалу, ноги ощущали вибрацию палубы, та передавала информацию о работе двигателей точнее любых приборов.

Спустя минут десять «северянка» подошла вплотную к нужному участку. Борис предостерегающе махнул рукой, указывая на подводные камни — тёмные силуэты, проступающие сквозь прозрачную воду. Луч солнца прорвался сквозь облачность, коснулся лица Бориса, когда он вглядывался в силуэт скалистых выступов. Идеальное положение судна относительно скал, он отметил это с холодным удовлетворением, едва заметно кивнув самому себе. И тут его взгляд зацепился за тот самый, словно застрявший во времени мотобот, притаившийся у утёсов. Силуэт был знаком. Олег. В груди Бориса вспыхнула ледяная искра. Он резко крутанул штурвал влево. «Северянка» накренилась, вода за бортом взметнулась пенистыми гребнями. В этот момент за спиной возник Василий. Его тень упала на панель приборов, поглотив часть света. Взгляд тяжёлый, как гиря, впился в Бориса. Он буквально выдернул штурвал из рук капитана, выправил курс прямо на мотобот Олега.

Ярость вспыхнула в Борисе мгновенно. Яркая, ослепляющая, как разряд молнии. Мышцы напряглись, пальцы сжались в кулаки, готовые вернуть контроль сию же секунду. Но уже через миг до него дошло: на борту мотобота помимо Олега могут быть и другие люди. Не только он. Борис замер, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Воздух в рубке стал настолько густым, что стало трудно дышать. Запах машинного масла смешался с металлическим привкусом напряжения. Борис медленно разжал кулаки, ощущая, как волна бешенства медленно, но верно отпускает сознание. Взгляд его снова метнулся к мотоботу Олега — тот стоял неподвижно, словно мираж в зеркально прозрачных водах. Василий крепко держал штурвал, его спина была прямой, напряжённой. Он не смотрел на Бориса, но каждый мускул его тела говорил: «Не время. Сейчас — не время».

«Северянка» продолжала двигаться вперёд, разрезая воду, словно пытаясь рассечь и ту невидимую пропасть, что возникла между двумя мужчинами в рубке.

Когда моторный бот Бориса подошёл к судну Олега, скорость упала до нуля. Два судна замерли бок о бок на зеркальной поверхности моря, словно два зеркальных отражения, разделённых тонкой гранью реальности. Вода между бортами казалась застывшим стеклом, в котором дрожали размытые очертания кораблей. Пётр ловко бросил конец с верёвочным кольцом, оно просвистело в воздухе, описав дугу, и с глухим стуком осело на ближайший риф чужого судна. Тросы натянулись, скрепляя две машины. Борис достал из‑за борта переносную сходню — лёгкий деревянный мостик, соединяющий два судна. Доски, выкрашенные в тусклый серый цвет, казались хрупкими, почти игрушечными, но выдерживали вес человека. Он развернулся, положил одну сторону сходни на собственный борт, вторую на высокий борт судна Олега.

Первым поднялся Борис. Его шаги были размеренными, степенно-тяжёлыми, словно он шёл не по доскам, а по краю пропасти. За ним, немного помедлив, последовал Василий. Его широкий шаг заставлял сходню прогибаться сильнее, она дрожала, стонала, но держалась. Последним замкнул шествие Пётр, он перескочил с юношеской лёгкостью.

Ступив на пустую палубу судна, мужчины переглянулись. В их взглядах читалось негласное понимание: момент серьёзный, необратимый. Воздух был пропитан напряжением, как перед грозой. Тишина давила. И тут они увидели Олега. Он полз по-пластунски со стороны рубки управления, цепляясь за палубу пальцами. Его лицо было искажено ужасом, граничащим с безумием. Глаза, широко раскрытые, смотрели в никуда, словно видели то, что недоступно другим. Кожа на лице была бледной, какой-то землисто-серой, а губы дрожали, не в силах произнести ни звука. Пальцы Олега были содраны в кровь, красные полосы на досчатом настиле палубы, как следы от когтей неведомого зверя. Он цеплялся за палубу, будто она могла уплыть из‑под него, будто мир вокруг рушился и только эти доски удерживали его на краю реальности. Василий первым подскочил к нему. Его движения были резкими, точными — годами отработанный рефлекс. На ходу он стянул с себя куртку, обмотал ею голову Олега, пытаясь хоть как‑то минимизировать звуки пространства, которые, казалось, разрывали его разум на части. Ткань потемнела от крови, что хлынула из ушей Олега, но Василий не обратил внимания, его руки действовали машинально, будто жили отдельной жизнью.

Пётр бросился в кубрик, а Борис так и остался стоять на месте. Он смотрел, как в пяти метрах от него корчится в муках Олег, и в его взгляде не было сострадания, только холодная, острая ясность. Ему было приятно видеть это. Приятно, потому что он знал: точно так же мучилась Ильма, когда этот гад насиловал её. Эта мысль, тёмная и тяжёлая, оседала в сознании крупными черными хлопьями. Ветер постепенно усиливался, принося с собой запах соли и железа. Солнце, пробившееся сквозь облака, осветило палубу холодным, почти мертвенным светом. Тени удлинились, исказились, превращая всё вокруг в лабиринт из полутеней.

—————————

Настя проснулась ближе к обеду. Дом встретил её глухой, почти осязаемой тишиной, настолько плотной, что женщина невольно передёрнула плечами. В животе настойчиво заурчало: голод оказался неожиданно острым, ярким, почти забытым ощущением. Она не помнила, когда в последний раз испытывала такую потребность в еде, не формальную, не из обязанности, а настоящую, животную. Спустившись на кухню, Настя распахнула холодильник. Яркий свет ударил в глаза, высветив содержимое полок. Взгляд тут же зацепился за несуразный пирог на белом блюде. Его поверхность покрылась едва заметной плёнкой, а края слегка подсохли. Настя достала его с брезгливостью, будто держала в руках что‑то чуждое, ненужное, и без раздумий отправила в мусорное ведро. Затем достала кусок сыра. Плотный, с едва уловимым ароматом зрелости. Затем сливочное масло. Щёлкнула кнопкой чайника, и тот тут же отозвался бодрым гулом, постепенно нагревая воду внутри себя. Пока вода закипала, Настя достала из хлебницы батон — свежий, с золотистой корочкой, которая хрустела под пальцами. Она нарезала его ровными ломтиками, аккуратно укладывая на тарелку. Три бутерброда получились быстро, но, помедлив секунду, она сделала ещё один, четвёртый, словно пытаясь утолить не только голод, но и какую‑то глубинную, невысказанную потребность. Чайник вскипел, выпуская облако пара. Настя налила кипяток в чашку и аромат травяного чая тут же разлился по кухне, тёплый, обволакивающий, с лёгкими нотками душицы. Хруст хлеба, мягкий сливочный вкус масла, терпкая солоноватость сыра, все эти ощущения слились воедино, пробуждая забытые чувства. Каждый кусочек таял во рту, оставляя после себя приятное послевкусие, а тепло чая разливалось по телу, как медленная волна. Она ела не спеша, вслушиваясь в звуки вокруг: тиканье часов на стене, отдалённый гул проезжающих машин, шелест ветра за окном. Эти звуки, обычно незаметные, сейчас казались частью какого‑то древнего, размеренного ритма, который сопровождал её трапезу.

Второй бутерброд, третий. На четвёртом она замедлилась, чувствуя, как насыщение постепенно заполняет её изнутри, вытесняя пустоту. Чай в чашке остывал, но она не спешила допивать, наслаждалась каждым глотком, каждым мгновением этого простого, но удивительно цельного момента...

...В воздухе витал аромат чая, смешиваясь с запахом хлеба и сыра. Солнце пробивалось сквозь занавески, оставляя на столе яркие солнечные зайчики. Настя откинулась на спинку стула, закрыв глаза на секунду, и почувствовала, как в теле рождается потрясающее, почти забытое ощущение. Лёгкость, ясность, предвкушение дня, который ещё не успел раскрыть все свои тайны.

Настя вышла из дома в зыбкую тишину рыбацкого посёлка. Утро выдалось прозрачным, почти хрустальным: воздух пронизывали тонкие лучи солнца, а над крышами витал едва уловимый запах йода и копчёной рыбы. Она шла, погружённая в мысли, и с каждым шагом в голове прояснялось странное, почти забытое желание приготовить что‑нибудь для мужа. Давно, слишком давно она не стояла у плиты с такой целью. С тех самых пор, как ей озвучили диагноз, быт рассыпался на осколки. Мысли о готовке, стирке, уборке казались абсурдными, лишёнными смысла. «Зачем? — шептал внутренний голос. — Кому это нужно, когда счёт идёт на месяцы, а может, и недели?» Но сегодня что‑то изменилось. В теле появилась лёгкость, в голове ясность, а в груди робкий, ещё неоформленный импульс: «Хочу сделать ему приятно».

Она шла, машинально отмечая детали: скрип калиток, лай собак за заборами, шелест ветра в кустах бузины. Улица петляла между домами, выкрашенными в приглушённые тона: серый, голубой, охристый. Каждый дом хранил свою историю, каждый двор дышал покоем... Её мысли крутились вокруг списка продуктов: «Мука, яйца, может, курица… Он любит жареную курицу...».

Дойдя до дома Петра, она остановилась перед калиткой. Постучала в окно, звук получился резким, почти чужим в этой сонной тишине. Через минуту ворота со скрипом отворились, и навстречу вышла мать Петра — Мария Александровна. На её лице расцвела искренняя улыбка, тёплая, как солнечный луч в холодный день.

— Настенька! Вот уж встреча! Ты проходи, проходи, — голос женщины звучал мягко, обволакивающе.

— Добрый день, Мария Александровна. Я на минуточку совсем. Мне бы с девушкой Петра поговорить. Очень нужно, — Настя произнесла это, стараясь удержать в голосе ровность, но внутри всё дрожало.

Женщина замерла, её брови слегка приподнялись. В глазах мелькнуло недоумение.

— Так они ещё зимой с Алёной разошлись… Уехала она, замуж вроде вышла, — она говорила тихо, будто боясь сболтнуть лишнего.

Настю кольнуло дурное предчувствие. Холодное, острое, как осколок льда.

— Нет, не Алёна. Другая, — Настя запнулась, подбирая слова. — В смысле… новая девушка. Ильма. Глухонемая.

Теперь взгляд Марии Александровны изменился. В нём появилась настороженность, почти подозрительность. Она медленно покачала головой.

— Какая глухонемая? — осторожно переспросила она. — Нет у него таких. Уж я‑то бы знала…

— Точно нет? Они вроде как пожениться собираются… — голос Насти дрогнул, но она удержала его на грани.

— Точно, — ответила женщина твёрдо. — Точнее и быть не может. Так ты зайдёшь в дом‑то?

Настя покачала головой, чувствуя, как внутри разрастается тревога. Слова застряли в горле, а мысли рассыпались на бессвязные обрывки.

— В другой раз, Мария Александровна, — пробормотала она, не глядя на хозяйку. — В другой раз…

Она развернулась и пошла прочь. Шаги звучали глухо, улица снова окутала её тишиной, но теперь эта тишина была тяжёлой, давящей. Настя шла, не замечая ни солнца, ни запахов, ни звуков. Только одна мысль билась в голове: «Как же так?»

На полпути домой она вдруг вспомнила, что хотела зайти в поселковый магазин. Остановилась, огляделась. Перед ней тянулась та же улица, спокойная, привычная, но теперь казавшаяся чужой. Настя глубоко вдохнула, пытаясь собрать себя воедино. Воздух пах морем, пылью и чем‑то неуловимо горьким. Она сделала шаг вперёд, затем ещё один, и постепенно шаги стали ровнее, увереннее. Однако в общей картине реальности медленно, но верно появлялась трещина. Тонкая, но глубокая, как разлом.

Продолжение следует...

Автор: Сен Листт.