Рита потом часто думала о том дне, когда всё ещё можно было изменить. Это был обычный вторник, три года назад. Они с Артёмом сидели в кафе, пили кофе, и он сказал: «Знаешь, что самое важное в семье? Чтобы жена была счастлива. Если жена счастлива — всё остальное приложится». Она улыбнулась и поверила. Она не знала тогда, что слово «жена» в его лексиконе через год заменится на «домработница», а «счастлива» — на «молчит и не мешает».
Но это было потом. А сейчас — сейчас был четверг, девять вечера, и Рита стояла перед зеркалом в ванной, разглядывая своё отражение. Тридцать четыре года. Тёмные круги под глазами, которые не скрывал даже тональный крем. Сухие, потрескавшиеся губы — она перестала покупать бальзам, потому что «двести рублей за тюбик жира — это безумие», как сказал Артём. Волосы, собранные в хвост резинкой, которую она нашла на полу — её последняя приличная заколка сломалась месяц назад.
За дверью ванной, на кухне, гремел Артём. Он готовил себе ужин. Точнее — разогревал пиццу, которую заказал на свои деньги и которой принципиально не делился. «У нас раздельный бюджет, Рита. Я покупаю себе, ты — себе. Это справедливо». Справедливость по Артёму выглядела так: его зарплата — сто двадцать тысяч — уходила на его машину, его одежду, его пиццу и его подписку на стриминговые сервисы. Её зарплата — шестьдесят пять — уходила на аренду, коммуналку, продукты для общего холодильника и одежду для их четырёхлетней дочери Вари.
— Рита! — крикнул он из кухни. — Ты посуду за завтраком не помыла! Тут тарелка стоит с утра!
— Я была на работе, Артём. Потом забирала Варю из сада. Потом кормила её ужином. Потом купала. Потом укладывала. У меня не было ни минуты.
— А у меня, значит, были? Я тоже работал. Но я же нахожу время убрать за собой.
«Убрать за собой» в исполнении Артёма означало: поставить грязную тарелку в раковину вместо того, чтобы оставить на столе. Это было всё. За три года совместной жизни он ни разу не загрузил посудомоечную машину, не пропылесосил ковёр, не протёр зеркало и не сложил свою одежду в шкаф. Его вещи валялись на стуле в спальне — горой, которая росла каждый день и иногда обрушивалась на пол посреди ночи, пугая Варю.
— Артём, нам нужно поговорить, — сказала Рита, выходя из ванной.
— О чём? — он жевал пиццу, глядя в телефон. Сыр тянулся нитями от куска до его рта, и зрелище было настолько неаппетитным, что Рита отвернулась.
— О деньгах. О быте. О нас.
— Опять ты начинаешь... — он закатил глаза. — Каждую неделю одно и то же. «Нам нужно поговорить». Ну говори, только быстро, у меня через десять минут стрим начинается.
— У Вари день рождения через две недели. Ей нужно платье, потому что из старого она выросла. И я хотела заказать торт, пригласить детей из группы.
— И?
— И мне не хватает. У меня на карте три тысячи до зарплаты. Платье стоит две с половиной. Торт — четыре. Это минимум шесть с половиной тысяч, которых у меня нет. Я прошу тебя помочь. Это наша общая дочь, Артём.
— Платье можно в секонд-хенде найти. Торт — испеки сама. Рецепт в интернете бесплатно. Проблема решена.
Рита посмотрела на него. На пиццу за девятьсот рублей, которую он ел один. На телефон последней модели в его руке — семьдесят тысяч, купленный два месяца назад. На наушники, свисающие с шеи — двадцать пять тысяч, «для работы».
— Ты потратил на свой телефон больше, чем я зарабатываю за месяц, — тихо сказала она. — А на день рождения дочери у тебя нет четырёх тысяч?
— Телефон — это инструмент. Без него я не могу работать. А торт — это баловство. Дети его всё равно не оценят, им лишь бы сладкое. Купи кексов в магазине, там пачка за сто пятьдесят. Посыпь сахарной пудрой и скажи, что так модно.
— Артём...
— Рита, я не обязан оплачивать каждую твою прихоть. У нас раздельный бюджет. Мы так договаривались.
— Мы не договаривались! — Рита повысила голос, и тут же осеклась — Варя спала за стеной. — Ты просто поставил меня перед фактом через полгода после свадьбы. Сказал: «С сегодняшнего дня каждый платит за себя». Я не соглашалась. Я просто не спорила, потому что думала — это временно. Что ты образумишься. Что увидишь, как я не справляюсь.
— Ты не справляешься, потому что не умеешь экономить, — Артём встал и бросил пустую коробку из-под пиццы на стол. — Вон, смотри, я покупаю одежду на распродажах. Я слежу за акциями. А ты? Ты покупаешь Варе платья в детских магазинах по полной цене. Это безответственность.
— Я покупаю ребёнку одежду, Артём! Не бриллианты! Платье за две с половиной тысячи — это не роскошь!
— Для нашего бюджета — роскошь. Экономь лучше.
Он развернулся и ушёл в комнату. Через минуту оттуда донёсся звук включённого компьютера и его голос — бодрый, весёлый, совершенно другой: «Привет, чат! Как дела? Сегодня играем в новый шутер, прикупил на Стиме за две тысячи, отзывы огненные!»
Две тысячи на игру. Без единой секунды раздумий. А четыре тысячи на торт дочери — «баловство».
Рита села на табуретку в кухне и открыла телефон. Банковское приложение показывало то, что она и так знала: три тысячи восемнадцать рублей. До зарплаты — девять дней. Она пролистала историю расходов за месяц. Продукты: двадцать две тысячи. Аренда: тридцать. Коммуналка: пять с половиной. Садик: три. Одежда Вари: полторы. Лекарства — Варя простыла неделю назад — тысяча двести. Итого: шестьдесят три тысячи двести. Зарплата: шестьдесят пять. Остаток: три тысячи.
Потом она открыла другую вкладку. Там были расходы Артёма, которые она видела в совместном банке, куда они когда-то клали деньги на общие нужды. Артём давно перестал туда переводить, но счёт остался привязанным, и Рита могла видеть его транзакции. Пицца: девятьсот. Стим: две тысячи. Подписка: тысяча четыреста. Бензин: пять тысяч. Обед в кафе: тысяча двести. Ещё обед: тысяча. Ещё: девятьсот. Кроссовки: восемь тысяч. Наушники (запасные?): три тысячи.
Только на «мелочи» за последние две недели он потратил двадцать четыре тысячи. Двадцать четыре тысячи на себя. При этом — ноль на дочь. Ноль на общие продукты. Ноль на аренду.
Рита закрыла приложение. Руки не дрожали. Внутри было пусто и ясно, как в операционной перед началом работы.
Утром, пока Артём спал, Рита одела Варю, собрала рюкзак с её вещами и вызвала такси.
— Мам, мы куда? — Варя тёрла глаза, ещё сонная.
— К бабушке Оле, зайчик. Помнишь бабушку Олю?
— Которая с собакой?
— Да, она.
— А папа?
Рита посмотрела на закрытую дверь спальни. Оттуда доносился мерный храп — Артём играл до трёх ночи и теперь отсыпался. Его новый телефон лежал на тумбочке, наушники — на подушке, кроссовки — у кровати. Всё своё, всё дорогое, всё для себя.
— Папа спит. Мы не будем его будить.
— А он не обидится?
Рита присела перед дочкой и поправила ей шапку. Варина курточка была маловата — рукава заканчивались на полпути к запястьям, молния заедала. Рита каждый раз, застёгивая эту молнию, думала: «В следующем месяце куплю новую». Следующий месяц не наступал.
— Нет, зайчик. Папа не обидится. Папе сейчас не до нас.
Такси приехало через четыре минуты. Рита загрузила рюкзак, посадила Варю на заднее сиденье и села рядом. Перед тем как захлопнуть дверь, она оглянулась на окна их квартиры. Третий этаж. Шторы задёрнуты. Тишина.
На кухонном столе, рядом с пустой коробкой от пиццы, она оставила записку. Короткую, на жёлтом стикере, который нашла в ящике.
«Артём. Раздельный бюджет — значит раздельная жизнь. Я забрала Варю. Аренду за этот месяц оплачу, следующий — твоя забота. Продукты в холодильнике — мои, но можешь доесть. Считай это благотворительностью. Торт на день рождения я испеку сама, ты был прав — рецепты в интернете бесплатные. Как и свобода. Рита».
Машина тронулась. Варя прижалась к маме и снова задремала. За окном мелькали утренние улицы — серые дома, жёлтые фонари, редкие прохожие. Обычный город, обычное утро. Но для Риты это утро было первым. Первым утром без «раздельного бюджета», без пиццы за девятьсот рублей, которой с ней не делились, без стримов до трёх ночи и без мужчины, который называл торт для дочери «баловством».
Телефон завибрировал через два часа. Артём проснулся.
«Где ты? Я не понял записку. Какая раздельная жизнь? Ты что, серьёзно? Верни ребёнка».
Потом: «Рита, не дури. Кто будет готовить? У меня вечером гости».
Потом: «Ладно, я понял. Сколько тебе надо на торт? Четыре тысячи? Ок, переведу. Только вернись».
Потом: «Рита? Ты читаешь?»
Потом — тишина. Она читала. Но не отвечала. Впервые за три года она позволила себе не отвечать. Не объяснять, не оправдываться, не просить. Просто молчать и ехать. Туда, где её ждали. Туда, где её называли по имени, а не «эй, ты посуду помыла?».
У мамы пахло пирогами и собакой. Варя, проснувшись, обняла пса и засмеялась — впервые за неделю, громко, по-настоящему, не оглядываясь на дверь спальни, где спал папа и где нельзя было шуметь.
Рита стояла на пороге маминой квартиры с рюкзаком в руке и чувствовала, как с плеч падает невидимый, но невыносимо тяжёлый груз. Три тысячи рублей на карте. Ноль перспектив. Старая курточка дочери с заедающей молнией. И впервые за три года — спокойствие.
— Мам, можно у тебя пожить? — спросила она.
— Конечно, доченька. Заходи. Пироги горячие.
Рита вошла, закрыла дверь и впервые за три года не подумала: «А что скажет Артём?»
Ей было всё равно. И это «всё равно» стоило дороже любого торта…