Свисток был жёлтый, в форме уточки.
Клавдия Михайловна держала его и не понимала, почему не выбрасывает.
Кактус на подоконнике стоял уже лет двадцать. Может, двадцать пять. Рядом теперь стоит уточка. Смотрятся неожиданно хорошо вместе — морщинистый серый кактус и жёлтая пластмасса. Как будто так и было.
Но это уже потом.
Сначала был звонок. В среду вечером — не в воскресенье, как обычно.
— Бабуль, у меня командировка. На две недели. В Ленинград, серьёзное дело, не могу отказаться. А Митька... Костя не может, вахта. Ты не могла бы...
Клавдия Михайловна посмотрела на Степана. Степан сидел на подоконнике рядом с кактусом и смотрел в окно — как всегда, как будто снаружи происходило что-то важное, недоступное людям.
— Привози.
Они приехали в пятницу вечером. Вера — с большой сумкой. Митя — с маленьким рюкзаком в форме лягушки и с пластмассовым свистком в кулаке.
Митя посмотрел на неё серьёзно. Потом поднёс свисток к губам.
Звук получился пронзительный, долгий — такой, что Степан немедленно исчез с подоконника.
— Митя!
— Пусть, — сказала Клавдия Михайловна.
Жила она одна. Вернее — со Степаном, но Степан был существом настолько самодостаточным, что «вместе» к ним применялось с большой натяжкой. Степан спал на её тёплом боку по ночам. Смотрел в окно днём. Изредка ел. Иногда садился на выцветшую скатерть посередине обеденного стола и делал вид, что так и надо.
Клавдия Михайловна его не прогоняла.
Квартира — двухкомнатная, четвёртый этаж хрущёвки. Район спальный, тихий, лифт сломан. Лифт чинили регулярно, но он не слушался — как человек с дурным характером, которого всё равно любишь. Клавдия Михайловна ходила пешком и не жаловалась.
В семьдесят лет она вообще старалась не жаловаться. Некому и незачем.
Дочь Наташа жила в другом городе. Звонила по воскресеньям. Разговоры были одинаковые:
— Мама, как ты?
— Хорошо, Наташ.
— Степан живой?
— Живой.
— Ну и хорошо.
Потом про погоду, про цены — и Наташа говорила «ладно, мам, я побегу» и бежала куда-то в свою жизнь, которая была далеко и отдельно. Клавдия Михайловна трубку вешала и шла ставить чайник.
Чашка у неё была любимая — фарфоровая, белая в голубой горошек, с тонкой трещиной вдоль ручки. Трещина была старая. Чашка не протекала. Клавдия Михайловна решила, что это её личное дело — пить из треснутой чашки или нет.
Первые три дня она почти не спала.
Не потому что Митя плохо спал — он спал хорошо, крепко, свернувшись калачиком на раскладном диване. Просто сама не могла. Прислушивалась — дышит ли. Вставала проверить. Снова ложилась.
Степан смотрел с неодобрением.
Утром Митя просыпался рано. Вставал, шлёпал по линолеуму в коридор, находил Клавдию Михайловну на кухне и говорил «ба» — коротко, как пароль. Потом требовал кашу.
Клавдия Михайловна варила — манную, с кусочком масла, как варила когда-то Наташе. Митя ел серьёзно, ложкой, расплёскивая на скатерть.
После каши — свисток.
Свисток был не просто игрушка. Это был инструмент коммуникации, знак настроения и способ сообщить миру о своём существовании. Митя свистел, когда был доволен. Свистел, когда хотел внимания. Свистел, найдя что-то интересное — чужую тапку, Степана за диваном. Свистел просто так, потому что мог.
К концу второго дня голова у Клавдии Михайловны гудела. К концу третьего — она поняла, что это, наверное, навсегда.
Позвонила подруге Зине.
Зина была старая подруга — со времён завода, где вместе работали бухгалтерами. Сейчас жила в соседнем квартале, держала кур на даче и имела твёрдое мнение по любому вопросу.
— Ну и что ты хочешь, маленький ребёнок, это тебе не кот. Терпи.
— Я терплю.
— Плохо терпишь, раз звонишь.
— Он свистит. Целый день.
Зина засмеялась — по-настоящему, с удовольствием.
— Клава, ты всю жизнь терпела молча. И что тебе это дало?
Клавдия Михайловна помолчала.
— Покой.
— Покой, — повторила Зина. — Вот именно. Ты уж прости, но покой — он разный бывает. Есть покой, в котором просто ничего нет.
Клавдия Михайловна поставила трубку и пошла к Мите.
На четвёртый день что-то изменилось.
Она проснулась в половине седьмого раньше Мити и вдруг поняла, что прислушивается — не к тишине, а к тому, когда зашлёпает. Ждёт.
Митя пришёл в семь, потёр глаза кулаком, сел за стол. Поел. Слез со стула, нашёл свисток на краю дивана — и протянул Клавдии Михайловне.
— Что?
— Ба, — сказал Митя серьёзно, — ду.
Клавдия Михайловна взяла свисток. Подула. Получился тихий, немного хриплый звук.
Митя засмеялся — запрокинул голову назад и засмеялся так, что у Клавдии Михайловны что-то сжалось в груди.
Она дунула снова. Митя снова засмеялся.
Степан вышел из-за холодильника, посмотрел на них обоих, развернулся и ушёл.
Вера звонила каждый вечер. Голос немного виноватый, немного тревожный.
— Как вы там?
— Хорошо.
— Митька себя нормально ведёт?
— Нормально.
— Кашу ест?
— Всю.
— Бабуль, он со свистком не замучил тебя?
Клавдия Михайловна посмотрела на Митю, который в этот момент сидел у её ног и пытался надеть тапку Степана на маленькую деревянную лошадку.
— Нет.
Это была почти правда.
На шестой день они пошли в магазин.
Митя шёл серьёзно, держал её за руку. Свисток убрал в карман — Клавдия Михайловна попросила до магазина. Митя убрал, хотя было видно, что не одобряет.
В хлебном отделе Митя потянул её за руку и указал на нижнюю полку — там среди пряников лежали маленькие пластмассовые свистки. Синие, красные, жёлтые. Целая горка.
— Нет.
Митя не заплакал. Просто посмотрел — долго, внимательно, как будто изучал.
— У тебя есть, — добавила она мягче.
Митя подумал. Кивнул. Пошёл дальше.
Клавдия Михайловна почувствовала к нему что-то острое — не то уважение, не то нежность, и то и другое сразу.
У кассы взяла один красный свисток. Молча положила в авоську. На улице достала и дала Мите.
Митя взял — и засмеялся этим своим смехом, запрокидывая голову.
— Тихо, — сказала Клавдия Михайловна, улыбаясь, — не здесь.
На восьмой день Митя заболел.
Несильно — насморк, чуть поднялась температура. Но Клавдия Михайловна не спала ночь. Мерила температуру каждый час. Поила тёплым молоком с мёдом — Митя пил морщась, но пил. Степан, к удивлению, пришёл и лёг рядом на диване, как будто понял что-то.
Митя был вялый, без свистка, молчаливый.
Это было хуже свистка.
Клавдия Михайловна сидела рядом и читала вслух — нашла на полке старую книжку, ещё Наташину, про Чебурашку. Митя слушал, смотрел в потолок. Потом положил руку ей на колено — просто так, без слов.
Она читала и думала: вот оно как бывает. Живёшь, живёшь — и вдруг чья-то маленькая тёплая рука на колене.
Вечером позвонила Вера.
— Как вы там?
— Хорошо.
Пауза.
— Точно?
— Точно.
Она не сказала про температуру. Не сказала про молоко с мёдом, про Степана на диване. Просто — хорошо. Как всегда.
Почему не сказала — она и сама не очень понимала. Может, боялась, что Вера приедет раньше. Может, просто не хотела пугать. А может — и это она себе не призналась — не хотела, чтобы забрали.
К утру температура спала. Митя поел кашу и нашёл свисток.
Звук в восемь утра был особенно пронзительным.
Клавдия Михайловна вздрогнула. Потом засмеялась.
— Слава богу, — сказала она вслух — непонятно кому.
Зина пришла в гости на девятый день.
Принесла пирог с капустой — с немного подгорелой нижней корочкой и маслянистым, тающим верхом.
Митя открыл дверь — стоял рядом с Клавдией Михайловной и смотрел на незнакомую женщину серьёзно. Потом протянул ей свисток.
— Это ещё зачем?
— Дуй, — сказал Митя.
Зина посмотрела на Клавдию Михайловну. Та пожала плечами.
Зина дунула. Митя засмеялся. Зина тоже засмеялась.
Пили чай — Зина и Клавдия Михайловна за столом, Митя рядом на своём стуле с приступочкой. Чашки разные: Клавдия Михайловна из своей любимой, с трещиной, Зина из синей в горошек, Мите — компот в кружке с зайцем.
— Хорошо сидим, — сказала Зина и взяла ещё кусок пирога.
— Хорошо.
— Клав, а ты не думала... чтобы почаще? Ну, чтобы он приезжал. Раз в месяц хоть.
Клавдия Михайловна посмотрела на Митю. Митя стучал ложкой по столу ритмично — раз, два, три — и смотрел на них обеих с видом полного удовлетворения.
— Не знаю.
— Не знаешь или боишься попросить?
Клавдия Михайловна промолчала.
На одиннадцатый день позвонила Вера.
Не вечером — в середине дня, что само по себе было что-то.
— Бабуль, тут такое дело... Переговоры затянулись. Мне нужно ещё дней пять, не меньше. Ты как — справишься?
Клавдия Михайловна помолчала секунду.
За окном Митя сидел на полу с кубиками. Строил башню — они с Клавдией Михайловной последние дни строили башни, потом роняли и смеялись.
— Справлюсь.
— Точно? Я могу попробовать договориться...
— Вера. Справлюсь.
Повесила трубку. Постояла. Потом пошла в комнату к Мите.
— Ба, — сказал он и показал на башню: смотри, какая.
— Хорошая, — сказала Клавдия Михайловна. — Давай теперь ронять.
Митя засмеялся заранее — ещё до того, как башня упала.
На тринадцатый день Митя разбил чашку.
Не ту, с трещиной — другую, синюю в горошек. Просто смахнул со стола, пока тянулся за хлебом.
Грохот был такой, что Степан вылетел из кухни пулей.
Митя замер. Посмотрел на осколки. Потом на Клавдию Михайловну — напрягся весь, маленький, ждёт.
Клавдия Михайловна вздохнула, присела на корточки, собрала осколки в совок.
— Ничего.
Митя не двигался.
— Бывает, — добавила она.
Митя выдохнул. Потом слез со стула, присел рядом и стал помогать — тыкал пальцем в осколок, поднимал глаза: этот?
— Не трогай, порежешься.
— Ба, — сказал Митя укоризненно.
Она собрала всё, выбросила, помыла пол. Налила Мите компот в другую кружку.
Вечером позвонила Зина.
— Чашку твою синюю разбил.
Зина помолчала.
— Ту, в горошек?
— Ту.
— Ну и ладно. Я её всё равно не любила.
Это было, конечно, неправда. Но Клавдия Михайловна промолчала.
Вера приехала в воскресенье утром — раньше, чем обещала.
Позвонила из автобуса. Клавдия Михайловна сказала «хорошо» и пошла готовить — картошка, котлеты, огурцы, чайник.
Митя ещё не знал, что мама едет. Сидел в комнате с кубиками.
Когда в дверь позвонили, он встал. Посмотрел на Клавдию Михайловну — она шла открывать. Потом услышал голос.
И побежал.
Клавдия Михайловна стояла в коридоре и смотрела, как Вера подхватывает его — прямо в пальто, с сумкой на плече — и прижимает к себе, и Митя обнимает её за шею обеими руками, и они оба молчат секунду, эти двое, как будто убедились в чём-то важном.
— Мама, — сказал Митя.
— Да.
Клавдия Михайловна отвернулась. Пошла на кухню — проверить картошку.
За ужином Вера рассказывала про Ленинград, про Невский, про белые ночи. Митя сидел рядом с ней и ел, периодически прижимаясь к её плечу.
— Бабуль, ты как? Устала?
— Немного.
— Прости нас.
— Не за что.
Вера посмотрела на неё — долго, серьёзно.
— Он тебя полюбил, знаешь. Всё время говорил «ба». У него, кроме мамы и папы, никто так не был — чтобы каждый день. А тут ты.
Клавдия Михайловна посмотрела на Митю. Митя как раз поднял свисток и посмотрел вопросительно.
— Потом, — сказала она.
Митя кивнул с пониманием. Отложил.
Уехали в понедельник утром.
Вера собирала сумку, Митя ходил по квартире и прощался — трогал кубики, потрогал кактус.
— Осторожно, колется.
Митя убрал руку уважительно. Потом погладил Степана, который неожиданно позволил.
Подошёл к Клавдии Михайловне, встал перед ней и протянул жёлтый свисток.
— Нет, это твой.
Митя покачал головой серьёзно. Потянул её руку, вложил свисток.
— Митя, — начала Вера.
— Пусть, — сказала Клавдия Михайловна.
Она взяла. Свисток был тёплый — нагрелся от детской ладони.
Митя кивнул с видом человека, который всё правильно сделал. Взял маму за руку. Они пошли в коридор одеваться.
После их отъезда квартира была тихая.
По-настоящему тихая — как раньше. Кубики сложены в угол. Скатерть постирана. Степан вернулся на подоконник.
Клавдия Михайловна прошлась по комнатам. Заправила диван. Нашла под ним один красный кубик — маленький, со стёртой буквой «А». Подержала в руке. Положила на полку.
Пошла на кухню, поставила чайник, достала чашку с трещиной.
Пока закипала вода, взяла с подоконника свисток — жёлтую уточку — и подула. Звук получился тихий, немного хриплый. Степан повернул голову. Посмотрел без одобрения, но и без возмущения.
Клавдия Михайловна положила свисток рядом с кактусом.
Там они теперь и стоят.