В роддоме города Н., где февральские метели завывали так, что стекла дребезжали, у Ларисы и Бориса Голубевых родился сын. Мальчик весом три двести семьдесят, с малюсенькими кулачками и совершенно недетским нахмуренным лбом.
Борис, инженер-конструктор на заводе «Красный гидропресс», сидел в коридоре на продавленном диване и уже в двадцатый раз перечитывал книгу «Имена народов мира», которую выпросил в библиотеке.
Лариса работала там же, в городской библиотеке имени Чехова, заведующей отделом редкой книги. Она терпеть не могла шаблонов. Когда медсестра выкатила тележку с роженицей и с новорожденным в сторону палаты, вдруг спросила: «Как назовем?», Борис и Лариса переглянулись в коридоре. В их взгляде читалось то редкое согласие, которое бывает у пар, проживших вместе десять лет и не разучившихся разговаривать по ночам.
— Иосиф, — сказала Лариса тихо, но твердо.
— Точно? — переспросила медсестра, постарше, с усталыми глазами. — Может, всё же Сашенька? Или Денис? Сейчас Денисы модные.
— Иосиф, — повторил Борис. — В честь прадеда. Он в сорок первом под Вязьмой танк подбил.
Медсестра пожала плечами и произнесла вслух: Иосиф Борисович Голубев. За окном в ту же секунду ударила оттепель — с крыши сорвалась сосулька и разбилась о ступеньки с таким звоном, будто кто-то на небесах чокнулся бокалами.
Проблемы с именем начались в школе. Не сразу, а где-то с третьего класса, когда дети становятся жестокими, как стая щенков, чувствующих слабого. Имя Иосиф в маленьком провинциальном городке — это не просто имя. Это повод. Повод для рифмы, для дразнилки, для уточняющего вопроса «ты чей?».
Первым, кажется, начал Коля Быстров, второгодник с лицом, покрытым веснушками, похожими на следы от дроби.
— Эй, Ося! — крикнул он в столовой, когда Иосиф тянулся за стаканом компота. — Ося, скажи: «Здравствуйте, я Ося, я холёсий!»
— Иосиф, не Ося, — тихо поправил мальчик, сжимая стакан. Компот — яблочный, с кислинкой — пошел волнами.
— Ося, Ося! Осиное гнездо! — подхватил класс.
Иосиф запомнил этот день. Не потому, что было больно. А потому, что впервые в жизни он захотел стать кем-то другим. Максимом. Димой. Даже Васей — сойдёт. Он пришел домой, швырнул портфель в угол и сказал матери:
— Переименуйте меня. Я больше не хочу быть Иосифом. Вы меня не любите. Вы назвали меня так, чтобы меня мучили.
Лариса, заваривая чай с чабрецом, поставила кружку и села напротив сына. В её глазах была такая серьёзность, что Иосифу стало неловко.
— Знаешь, как меня дразнили в школе? — спросила она. — Лариса — крыса. Тоже рифма. Думаешь, я просила переименовать меня в Ксению? Нет. Я пошла в библиотеку, нашла книгу про свою тезку — Ларису из «Бесприданницы» Островского. И поняла, что быть Ларисой — значит быть гордой. Так и ты. Твоё имя — от древнееврейского Йосеф. «Он приумножит». Бог приумножит. Ты вырастешь, и твоё имя будут произносить с уважением. Я в это верю.
Иосиф не заплакал. Он был мальчиком, который не плакал с пяти лет, потому что отец сказал: «Слёзы — это вода, а мужчина — это огонь». Но внутри что-то щёлкнуло. Как тумблер. Как если бы в комнате, где все лампочки перегорели, вдруг зажглась одна — маленькая, тусклая, но живая.
Самое сильное влияние на Иосифа оказал не отец (Борис вечно пропадал на заводе с его чертежами и допусками), и не мать (она жила книгами). Главным человеком стал дед по матери — Семён Аркадьевич, бывший военный музыкант, скрипач, прошедший потерю пальца на левой руке, но так и не бросивший инструмент.
Дед жил в соседнем подъезде. Каждую субботу Иосиф приходил к нему «настраиваться». Дед чинил смычки, а внук сидел на табуретке и молчал. Иногда они разговаривали. Иногда нет.
Однажды, когда Иосифу было двенадцать, он прибежал к деду после очередной драки. Во дворе сказали, что «Иосиф — это рабское имя, так рабов в Египте называли». Иосиф врезал обидчику портфелем по голове, но всё равно чувствовал себя мерзко.
Дед выслушал его, отложил смычок и сказал:
— Садись. Сейчас сыграю тебе одну вещь. Не Моцарта, не Вивальди. Другое.
Он заиграл что-то медленное, тягучее. Что-то восточное, с нотой, которая не кончалась, а перетекала в следующую, как вода в ручье.
— Это — «Сон Иосифа», — сказал дед, когда струны затихли. — Я сам сочинил. Много лет назад. Ты знаешь историю библейского Иосифа?
— Ну, его братья продали... — буркнул Иосиф.
— Не просто продали. Слушай внимательно. У него был отец, который любил его больше всех. Братья завидовали. Сбросили в ров, потом вытащили и продали в рабство. Он попал в Египет, служил в доме вельможи, потом его оклеветала жена этого вельможи и посадила в темницу. Сидел он в темнице тринадцать лет, Иосиф. Тринадцать лет! В каменном мешке, за решёткой. Но он не сломался. Он толковал сны заключённым, помогал, ждал. И дождался — стал вторым человеком в Египте после фараона. А братья потом пришли к нему просить зерно во время голода. И что ты думаешь он сделал?
— Отомстил? — спросил Иосиф, сжимая кулаки.
— Нет. Он заплакал. И простил их. Сказал: «Вы замышляли против меня зло, но Бог обратил это в добро». Понимаешь, внук? Наше имя — это не цепь. Это терпение. Это умение ждать. Ждать своего часа, своей звезды. Ты тоже дождёшься. А эти мальчишки во дворе... они не твои братья. Но если когда-нибудь придут просить прощения — прости. Это труднее, чем ударить.
Иосиф слушал деда, и на него, как в тот вечер в роддоме, падал странный свет из окна. Дело шло к закату, и солнце золотило скрипичный футляр. В ту субботу Иосиф впервые в жизни подумал: «А ведь я могу гордиться. Не именем даже — историей. Историей тех, кто не сдался».
В четырнадцать лет Иосиф вытянулся, стал угловатым, с большими ладонями и вечно красными от ветра щеками. Он всё ещё не любил своё имя, но уже научился не вздрагивать, когда его окликали. И тогда произошёл случай, который всё изменил.
По телевизору показывали олимпийский турнир по дзюдо. Японец Тадахиро Номура — невысокий, плотный, лысый — вышел на татами и в течение трёх минут разобрал соперника по косточкам. Иосиф смотрел, открыв рот. В этом борце не было агрессии. Была точность. Каждое движение — как нота на скрипке деда. И имя — странное, чужое для русского уха — вдруг стало звучать как музыка: Тадахиро... Номура...
— Пап, — сказал Иосиф вечером. — Запиши меня в дзюдо.
— Дзюдо? — Борис оторвался от чертежа. — Там же спины ломают.
— Там учатся падать.
Борис подумал и согласился. В городе была одна секция — в подвале Дворца культуры, с запахом пота, матов и ржавыми батареями. Тренер — Виктор Степанович Бугров, мужчина с бычьей шеей, прокуренными усами и званием «Заслуженный тренер России» — глянул в список.
— Голубев Иосиф, — прочитал он, закуривая прямо в зале (тогда ещё можно было). — Серьёзно? Родители, видать, с юмором. Ну ладно. Йося, выходи на татами. Покажи, что умеешь.
Йося не умел ничего. Упал пять раз, встал шесть, разбил губу и порвал футболку. Но Виктор Степанович заметил одну вещь: парень не боялся. Он падал и поднимался. Падал и поднимался. Как будто внутри него работал какой-то пружинный механизм, заведённый ещё дедом.
— Слушай, Ося, — сказал тренер через месяц. — У тебя нет взрывной силы. Ты не быстрый. Но у тебя есть чувство татами. Ты чувствуешь, куда соперник перенесёт вес. Это редкий дар. Будем работать.
Через два года над «Осей» никто не смеялся. Он выиграл первенство области среди юношей. Диктор на стадионе объявил: «В весовой категории до 73 килограммов победитель — Иосиф Голубев!». Зал зашумел. Иосиф стоял на верхней ступени пьедестала, тяжело дыша, с разбитой бровью и чувствовал, как имя его разливается по всему залу, как что-то тяжёлое и настоящее. «Вот оно, — подумал он. — Вот тот момент, о котором говорил дед. Я дождался своего первого часа».
Институт. Журфак в соседнем областном центре. Иосиф поступил с первой попытки, хотя все говорили, что туда только по блату. Он написал очерк про старого скрипача (своего деда) и редакция городской газеты «Наше время» взяла заметку. Прочитав её, дед плакал три дня. Но это другая история.
Лена появилась на втором курсе. Студентка-филолог, она забрела на журфак на чужую лекцию по стилистике. Иосиф сидел на последнем ряду, потому что больше нигде не помещался — к тому времени он вымахал до ста восьмидесяти восьми сантиметров и весил под девяносто.
Она села рядом. Рыжие кудряшки собраны в хвост, веснушки россыпью, глаза — зелёные, как стеклотара из-под «Спрайта». Иосиф потерял дар речи. Она пахла яблоками. На лекции сидела и рисовала на полях конспекта зайцев.
— Привет, — сказала она после пары. — Ты кто?
— Иосиф, — ответил он и внутренне приготовился. Сейчас начнётся: «О, как у прадедушки», «Ты еврей?», «Тебя родители в секте воспитывали?».
— Красивое имя, — сказала Лена просто. — Оно твёрдое. Как... как мрамор. Иосиф. Йо-сиф. Два слога, а чувствуется крепость.
Иосиф посмотрел на неё. Никто, ни разу в жизни, не называл его имя красивым. Даже мать. Даже дед. Они называли его сильным, правильным, историческим — но не красивым. А эта рыжая девчонка с зайцами на полях сказала именно так.
Они начали встречаться. Ходили в дешёвое кафе на набережной, ели чебуреки, обсуждали Чехова и Булгакова. Лена называла его «Йося» не издевательски, а ласково — как будто это было домашнее прозвище, а не ярлык.
Но однажды в институтской столовой произошёл разговор, который Иосиф запомнил. Лена спросила, откусывая пирожок с капустой:
— Слушай, Иосиф... Твои родители очень религиозные?
— Нет, а что?
— Просто имя... Старомодное. Как у моего прадеда, который носил китель и усы щёткой. Я не в плохом смысле. Просто интересно.
Иосиф замолчал. В его голове за секунду промелькнули все те унижения из детства: «Ося — ослиная фамилия», «Эй, пророк, куда прёшь?». Он вдруг почувствовал, что сейчас не выдержит. Что Лена — самая лучшая, самая понимающая — тоже, в сущности, считает его имя чужим.
Он не ответил в столовой. Пришёл в общежитие, сел на кровать, достал тетрадь и написал ей длинное письмо. Написал:
«Лен. Моё имя — не наказание. Это задача. Быть терпеливым, честным и видеть сны, которые сбываются. Библейский Иосиф ждал 13 лет. Мой дед ждал 4 года, когда кончится война. Я ждал, когда меня перестанут бить во дворе — 6 лет. Я ждал, когда выиграю область — 4 года. Я готов ждать тебя столько, сколько нужно. Но если тебе не нравится моё имя — если оно тебе кажется смешным, или старомодным, или неудобным — уходи сейчас. Потому что я не стану Максимом. Даже ради тебя».
Он вырвал лист, отдал соседу Витьке:
— Передай Лене с филфака. Рыжей.
Витька отнёс. Лена прочитала, усмехнулась, написала на обратной стороне: «Дурак. Я никуда не ухожу. И ждать тоже умею». И отдала Витьке обратно.
Через час письмо лежало у Иосифа на груди. Он улыбнулся и пошёл звонить Лене.
А через полгода она приклеила этот листок к свадебному альбому.
Они поженились в конце лета. Гостей было немного: родители, дед со скрипкой, Витька Соколов с Настей, тренер по дзюдо. Лена была в простом белом платье, Иосиф — в сером костюме, который чуть жал в плечах.
Дед Семён Аркадьевич сыграл туш. Витька поднял тост:
— За Иосифа! Человека, который умеет ждать и прощать. И за Лену, которая не испугалась имени.
Через год родился Пашка. Иосиф стоял у окна роддома и смотрел на свёрток в руках жены. Лена сказала:
— Похож на тебя. Такой же серьёзный.
— Назовём его Павлом, — ответил Иосиф. — Пусть имя будет попроще. А отчество — моё.
Павел Иосифович рос, и однажды спросил:
— Пап, а почему тебя назвали Иосифом? Это же стариковское имя.
Иосиф посадил сына на колени и сказал:
— Чтобы я помнил: всему своё время. Иногда нужно подождать. Даже, если ждать трудно.
— А ты дождался?
— Дождался. Нашу маму. Тебя. И себя настоящего.
Через много лет Иосиф Голубев, уже известный журналист, сидел в своей кухне и пил чай из старой кружки. Рядом возились внуки. Лена мыла посуду.
Он достал с полки свадебный альбом, открыл страницу с тем самым письмом — пожелтевшим, истрёпанным. Прочитал свои строчки: «Я не стану Максимом». И усмехнулся.
— Что ты там разглядываешь? — спросила Лена.
— Напоминание, — сказал Иосиф. — О том, что самое важное — не имя. А кто рядом с тобой и кто тебя ждёт.
Лена подошла, поцеловала его в макушку и сказала:
— Правильно. А теперь иди поиграй с внуками. Они тебя заждались.
Иосиф вздохнул, улыбнулся и пошёл. Потому что ждать он умел. И любить — тоже.