Когда я подписывала бумаги в банке, Фёдор стоял рядом, улыбался и гладил меня по плечу. Улыбка была широкая, обещающая, и я тогда подумала: ну вот, наконец-то мы заживём нормально.
Машину он выбирал сам, долго ходил по площадке, трогал капоты, заглядывал под днище. Я стояла в стороне, держала сумку и папку с документами. Кредит оформили на меня: у Фёдора, надо сказать, с кредитной историей было нехорошо, какие-то старые долги, он отмахивался: «Ерунда, Лиль, разберёмся». Машину записали на него. Так было проще, так было быстрее, так было, ну, логично, что ли. Он же водит, он же мужчина. А я, я просто расписалась везде, где ткнул палец менеджера.
Дочка тогда ходила в началку, таскала тяжёлый ранец, и Фёдор пару раз завозил её в школу на новой машине. Пару раз, это я потом посчитала. Именно пару. А потом всё как-то посыпалось. Конечно, не сразу, сначала по мелочи, по краешку, как дырка на колготках: вроде маленькая, а потом не замечаешь, как расползлась до колена.
Развелись мы быстро. Фёдор собрал спортивную сумку, с которой когда-то ходил на футбол, закинул в багажник и уехал. Я смотрела из окна, как он разворачивается во дворе, и заметила, что он быстро моргает, выруливая мимо детской площадки. Всегда так делал, когда врал или нервничал.
А тетрадка уже лежала в ящике стола, между квитанциями за свет и старыми фотографиями. Обычная тетрадка в клетку, тонкая, в мягкой обложке. Я завела её в тот месяц, когда поняла, что Фёдор не переведёт ни копейки. В каждую строчку я вписывала дату, сумму, пометку. Иногда: «задержка зарплаты, заняла у Риты». Иногда просто галочка. Обложка давно обтрепалась, держалась на полоске скотча.
Фёдор позвонил в воскресенье, под вечер. Голос бодрый, с разгоном, как у продавца на рынке.
– Лиль, слушай, я тут прикинул — на той неделе переведу за кредит. Серьёзно. Мне тут подвалила халтурка, нормальная, ремонт квартиры. Через неделю рассчитаюсь, и сразу тебе.
Я сидела на табуретке, в той же чёрной водолазке, которую носила уже не первый сезон, выстиранной, с катышками на локтях. Дочка делала уроки в комнате, было слышно, как она грызёт карандаш.
– Фёдор, ты это говоришь каждый месяц.
– Ну Лиль, ну ты чего. Я же серьёзно. Когда я тебя обманывал?
Я промолчала. Перечислять можно было долго, но кому от этого станет легче? По видеосвязи не звонила, потому что знала: увижу его быстрое моргание, и станет противно. Легче так, голосом, когда можно просто нажать отбой.
Неделя прошла. Потом ещё одна. Перевода не было. Я открыла тетрадку, вписала дату, сумму, поставила прочерк в графе «от Фёдора». Потом достала конверт, отсчитала купюры и поехала в банк. По дороге пересела на автобус, маршрутка подорожала.
На остановке, под козырьком, стояла женщина примерно моих лет, разговаривала по телефону с подругой. Громко, на всю улицу, как это бывает, когда человеку плевать на чужие уши.
– Нет, Свет, я тебе говорю — первое, что сделала после развода, прямо первое: пошла и счёт закрыла. Совместный. Чтобы ни копейки его грязными руками. И всё, и спокойно стало.
Я отвернулась к дороге, поправила сумку на плече. При чём тут я. У меня другое. Совсем другое. Автобус подъехал, я протиснулась внутрь, села у окна. Фраза эта, про счёт, осталась где-то на краю, как сквозняк из неплотно закрытой форточки.
Вечером я позвонила Фёдору. Он взял трубку не сразу, наверное, думал, брать или нет.
– Фёдор, я последний раз говорю. Если до конца месяца не переведёшь — я перестану брать трубку. Совсем.
– Лиль, ну ты чего, ну не надо так. Я же сказал — на той неделе...
– Ты сказал это в прошлый раз. И в позапрошлый. Конец месяца, Фёдор. Всё.
Я нажала отбой, положила телефон экраном вниз. Посидела, сжав челюсть так, что заныл зуб. Потом встала, вскипятила чайник, налила дочке в кружку, себе не стала. Конфеты, которые Татьяна передала для внучки, лежали на полке, три штуки в блестящих фантиках. Я пододвинула их к дочке, та взяла одну, не поднимая головы от тетради.
А потом позвонила Татьяна. Голос мягкий, вкрадчивый, с привычной ноткой: «ну ты же понимаешь».
– Лилечка, милая, приезжай с Алёнкой в субботу. Пирогов напеку, погуляем. Ребёнку надо к бабушке, а то она совсем меня забудет.
Я согласилась. Не потому, что хотела, а потому, что дочка любила бабушкины пироги с вишней, и потому, что спорить с Татьяной означало спорить с женщиной, которая всю жизнь отступала, но делала это так, что ты сам оказывался в неудобном положении.
В субботу мы приехали к Татьяне на электричке. Татьяна жила в пригороде, в старой двушке с деревянными рамами, которые она каждую осень заклеивала газетными полосками. Открыла дверь в халате с набитыми карманами: из левого торчала бумажная салфетка, из правого пакетик леденцов. Сухая, поджарая, с длинными чёрными волосами, стянутыми в хвост. Губы обветренные, потрескавшиеся: она их вечно облизывала, но крем не мазала. Из тех женщин, которые на себя не тратят, зато знают, сколько стоит сахар в каждом магазине района.
– Алёнушка, золотко!
Обняла внучку, сунула в ладонь леденец. Потом обняла меня, коротко, формально, как обнимают человека, которого терпят, но уже давно не любят.
За столом стояли пироги, нарезанная колбаса, банка домашнего варенья с помятой крышкой. Татьяна суетилась, подкладывала Алёнке, наливала компот. Я сидела, ела пирог и ждала: знала, что она начнёт.
Начала между вторым и третьим куском.
– Лиль, ну ты вот всё на Федю давишь... А он же старается, он же работает, ты знаешь, какие сейчас стройки — то заплатят, то нет. Он же хороший отец, ну просто ему сейчас тяжело. Мужчинам, они ж не говорят, но им тяжело после развода. Потерпи немножко, Лилечка.
Я положила вилку. Алёнка смотрела в тарелку, ковыряла корочку пирога.
– Татьяна, — сказала я ровно. — Хороший отец — это тот, кто кормит своего ребёнка. Фёдор не перевёл ни рубля. Ни одного. Вы это знаете.
Татьяна замолчала, потянулась к карману халата, достала леденец, протянула Алёнке. Алёнка взяла, не поднимая глаз.
– Ну, Лиль, ну что ты... Ну не всё же деньгами меряется...
– Кредит деньгами меряется, Татьяна. Каждый месяц. Без пропусков.
Татьяна отвернулась к окну, поджала обветренные губы. Разговор сдох, как костёр под дождём: ни дыма, ни тепла. Мы доели пироги молча. Алёнка помогла бабушке убрать со стола, получила ещё один леденец и пакет с пирожками на дорогу.
В электричке дочка молчала всю дорогу, прижимая к себе пакет. Потом вдруг спросила, не поворачивая головы, глядя в тёмное окно:
– Мам, а почему ты никогда себе ничего не покупаешь?
Я не ответила. Посмотрела на свои руки, потрескавшиеся, с коротко стриженными ногтями. На водолазку с катышками. На ботинки, подклеенные на подошве. Стиснула пальцы на поручне и отвернулась к окну, где мелькали фонари пригорода. Дочка видела. Дочка всё видела, и от этого было хуже всего — не от денег, не от Фёдора, а от того, что ребёнок заметил.
Алёнка пришла из школы раньше обычного. Я стирала в ванной, услышала, как хлопнула дверь, как посыпались кроссовки в прихожей. Вышла: дочка сидела в куртке на табуретке, рюкзак зажат между колен.
– Ты чего так рано?
Алёнка подняла голову. Лицо бледное, сосредоточенное, как бывает у детей, когда они стараются не заплакать.
– Мам. Я папу видела. Возле «Магнита», на парковке. Он с какой-то женщиной был. Она за рулём сидела. Нашей машины.
Я опустилась на корточки перед ней.
– Какой машины?
– Нашей. Серебристой. Я номер помню, мам. Ты же мне показывала.
Я помнила. Когда Алёнка была маленькая, я учила её запоминать номер, на всякий случай, чтобы нашла машину на парковке у супермаркета. Номер она запомнила. А Фёдор — Фёдор, который клялся, что продаст машину и закроет кредит, Фёдор, который каждый месяц обещал перевести, Фёдор, который моргал быстро-быстро, когда врал, — отдал её другой женщине. Катается. На машине, за которую я расплачиваюсь каждый месяц, отрывая от себя и от дочери.
– А папа тебя видел?
Алёнка кивнула. Коротко, одним движением.
– И что?
– Ничего. Отвернулся, будто меня нет.
Я встала, выпрямилась, прошла на кухню, открыла ящик стола, достала тетрадку. Обложка в скотче, углы загнуты, страницы пожелтели. За каждой строчкой стоял месяц, за каждой строчкой автобусная остановка вместо такси, секонд вместо магазина, «заняла у Риты» вместо «хватает». Я пролистала до последней записи. Потом закрыла тетрадку, положила в сумку.
Алёнка стояла за спиной. Я обернулась, посмотрела на неё, застывшую, в куртке, с прикушенной губой.
– Мам, ты куда?
– К бабушке.
– Зачем?
– Поговорить.
Я надела ботинки, те самые, подклеенные, застегнула куртку. На остановке ждала недолго. Всю дорогу в автобусе держала сумку на коленях, чувствовала тетрадку сквозь ткань: жёсткий прямоугольник, тяжёлый. Челюсть свело, и я не разжимала её до самого подъезда Татьяны.
Перед дверью остановилась. Постояла, глядя на стёршийся номер квартиры, на коврик с вытертым словом «Добро пожаловать». Потом позвонила.
Татьяна открыла в том же халате. Увидела меня, и улыбка дёрнулась, замерла.
– Лилечка? А что случилось? А Алёнка где?
– Дома. Я на минуту.
Я прошла мимо неё в кухню. Достала тетрадку из сумки и положила на стол, рядом с солонкой и хлебницей. Раскрыла на первой странице.
– Вот, Татьяна. Смотрите. Каждая строчка — это месяц. Дата, сумма. Вот это я платила, когда Алёнке нужны были зимние сапоги, и я купила ей бэушные, потому что новые — это кредит или сапоги, выбирай. А вот это — когда заняла у подруги, потому что зарплату задержали, а банк ждать не будет. А вот это — последний. Вчерашний.
Татьяна стояла, смотрела на тетрадку, на столбики цифр. Рука потянулась к карману, достала леденец, по привычке. Протянула мне.
– Лиль, ну...
– Нет. — Я не взяла. — Ваш сын отдал машину другой женщине. Алёнка видела его сегодня — он стоял на парковке, рядом другая, за рулём. Нашей машины. За которую я плачу. Он не подошёл к дочери. Сделал вид, что не заметил.
У Татьяны дёрнулась щека. Зелёный леденец в прозрачном фантике блестел у неё в руке.
– Я подаю на раздел кредитных обязательств, — сказала я тихо. — Суд присудит Фёдору половину, плюс пени за все месяцы, что он не платил. Подам на алименты — он не платил и их. Приставы будут искать его через вас. Придут сюда, Татьяна. Будут спрашивать, где ваш сын. И соседи будут знать.
Татьяна села на табуретку. Тяжело, мешком. Леденец выпал из пальцев, покатился по линолеуму.
– Лиль... Зачем так... Мы же свои люди, можно по-хорошему...
– По-хорошему было, Татьяна. Я терпела по-хорошему. Каждый месяц. А ваш сын в это время катал чужую тётку на машине, за которую я плачу. Хватит.
Я забрала тетрадку со стола, убрала в сумку. Посмотрела на Татьяну: она сидела, обхватив себя за локти, раскачивалась чуть-чуть, как делают старые женщины, когда не знают, что ответить. На ней был всё тот же халат с набитыми карманами, обветренные губы подрагивали, глаза смотрели растерянно.
Мне стало её жалко. Но жалость, это то, на чём я прожила последние годы: жалела Фёдора, жалела Татьяну, жалела ситуацию. А дочка тем временем носила чужие кроссовки и спрашивала, почему мама никогда ничего себе не покупает.
– До конца месяца, Татьяна, — сказала я от двери. — Передайте Фёдору.
Вышла. Спустилась по лестнице, держась за перила. На улице вдохнула так глубоко, что закружилась голова.
Зиму я дотянула на привычном: автобус, тетрадка, конверт в банк. А в марте на карту пришёл перевод. Без подписи, без сообщения, просто сумма. Потом ещё один. И ещё. Не всё, конечно, не всё, что задолжал, но пошло.
Фёдор не звонил. Татьяна позвонила один раз, коротко: «Лиль, он обещал переводить. Только не надо приставов, ладно?» Я ответила: «Пока переводит — не надо».
К лету я закрыла кредит. Последний раз открыла тетрадку, посмотрела на столбик дат, от первой до последней, от обтрёпанной обложки до скотча на корешке. Закрыла. Убрала в ящик.
Машину, говорят, Фёдор продал. Кому, не знаю, не интересовалась. С Татьяной мы больше не виделись: Алёнка иногда отправляла бабушке рисунки по почте, вкладывала в конверт, подписывала обратный адрес. Татьяна присылала в ответ открытки с цветами и конфеты в бандеролях. Странные отношения: через почтовый ящик, без голоса, без лица.
Фёдор матери тоже не звонил. Впрочем, он и раньше не особо звонил, просто теперь это стало заметнее.
А я купила Алёнке кроссовки. Новые, в магазине, с примеркой. Дочка надела их, прошлась по залу, посмотрела на меня и ничего не сказала. Только улыбнулась. И этого было достаточно.
Правильно ли я сделала, что надавила через свекровь? Или надо было разбираться только с Фёдором, а старую женщину не трогать? Как бы вы поступили?