Часть 2. Картошка и уголь
Кухня при социальной службе была крошечной, пропахшей пережаренным луком и хлоркой. В центре стоял огромный алюминиевый бак, а рядом — два ведра грязной, облепленной землей картошки. Начало: Часть 1
— Садись, — Валентина Петровна ткнула пальцем в низкий табурет. — Нож бери поострее. И не мельчи, чисти экономно, у нас тут не ресторан.
Анна села. Холод склада сменился липким паром. Она взяла первую картофелину — холодную, склизкую. Нож был тупым и неудобным, он то и дело соскальзывал. В Москве Анна привыкла к кухонным гаджетам, которые делали всё сами. Здесь её единственным инструментом была собственная кисть, которая затекла уже через десять минут.
Её мысли невольно возвращались к «Остоженке». Там сейчас, наверное, паника. Прораб Петрович матерится, заказчик требует визуализации. А она сидит здесь, в пяти тысячах километров от своей зоны комфорта, и воюет с гнилыми глазками на корнеплодах.
Через час руки онемели. Спина, уже потянутая на складе, теперь ныла монотонно и зло.
— Ты чего такая бледная? — Валентина Петровна подошла к баку, заглянула. — Кожуру-то потоньше снимай, говорю же. Половину продукта в помои переводишь.
— Извините, — глухо отозвалась Анна. — Я стараюсь.
В дверь завалились мужчины. От них пахло углем, мазутом и застарелым морозом. Это были те самые «угольщики» — жилистые, заросшие щетиной, с черными трещинами на ладонях, которые не отмывались годами. Они шумно рассаживались за длинный стол, сколоченный из простых досок.
— Ну что, Петровна, накормишь работяг? — пробасил один, потирая руки. — Ветер на косе такой, что зубы сводит. О, а это кто у нас? Пополнение?
Он уставился на Анну. Его взгляд был не раздевающим, а скорее оценивающим, как смотрят на новый, не очень надежный инструмент.
— Волонтер из столицы, — сухо представила её Валентина Петровна. — Дизайнер.
По кухне прокатился негромкий смешок.
— Дизайнер, говоришь? — мужчина, которого остальные звали Саввой, усмехнулся. — Слышь, дизайнер, ты нам тут стены в розовый не покрасишь? А то мужикам как-то неуютно уголь кидать.
Анна почувствовала, как к лицу приливает жар. Она привыкла, что её профессиональный статус вызывает уважение или хотя бы интерес. Здесь он был поводом для шуток.
— Я приехала помогать, а не давать советы по интерьеру, — она подняла глаза и посмотрела на Савву.
— Помогать это хорошо, — Савва перестал улыбаться. — Только помощь тут разная бывает. Одни делом помогают, а другие — чтобы совесть свою почесать. Ты из каких будешь?
Анна не ответила. Она начала раскладывать кашу по тарелкам, стараясь, чтобы руки не дрожали. Она чувствовала себя здесь совершенно уязвимой. Все её способы защиты — дорогая косметика, умение поддержать светскую беседу, профессиональная терминология, здесь превратились в пустоту.
Когда мужчины закончили есть и ушли обратно к машине, на кухне воцарилась тишина. Анна начала мыть посуду в тазу с теплой водой.
— Ты на Савву не обижайся, — вдруг тихо сказала Надя, которая до этого молча вытирала столы. — Он в прошлом году жену похоронил. Тромб. Остался с двумя пацанами. А у нас тут ни врачей нормальных, ни лекарств вовремя. Вот он и злой на весь свет, а на городских — особенно. Думает, вы сюда как в зоопарк приезжаете.
Анна замерла, опустив руки в мыльную воду. Она вспомнила свои страдания из-за «одиночества» в уютной московской квартире. Ей стало нестерпимо стыдно. Её одиночество было стерильным, добровольным, выпестованным. Одиночество Саввы пахло угольной пылью и безысходностью.
— Надь, — позвала Анна. — А где они живут? Савва с детьми?
— В бараке на окраине, — Надя пожала плечами. — Там крыша течет и стены в один кирпич. Михалыч обещал подлатать, да всё руки не доходят.
Вечером, возвращаясь к бабе Вере, Анна остановилась у того самого барака. Это было длинное, перекошенное здание, которое в сумерках выглядело как декорация к фильму о катастрофе. В окнах горел тусклый желтый свет.
Она стояла и смотрела на это здание своим профессиональным взглядом. Она видела трещины в кладке, просевшие углы, гнилые рамы. В голове привычно защелкал счетчик: сколько нужно материалов, какие здесь теплопотери, как это можно исправить. Но тут же осеклась. Здесь не было магазинов «Леруа Мерлен», не было рабочих по вызову. Был только ветер с моря и Савва, который ей не верит.
«Если я просто уеду через неделю, я буду той самой, кто "чешет совесть"», — подумала она.
Анна вошла в дом к бабе Вере. В прихожей стоял её дорогой кожаный чемодан. Она посмотрела на него и вдруг поняла, что в нем нет ни одной вещи, которая могла бы ей помочь сейчас. Зато в её голове были знания. И, возможно, это было единственное, что стоило привезти из Москвы.
— Баба Вера, — позвала она с порога. — А у нас в поселке есть хоть какая-то доска или фанера бесхозная?
Материал
— Бесхозная? — баба Вера выглянула из кухни, вытирая руки о передник. — Бесхозного тут, дочка, только ветер в поле. Всё остальное под присмотром или давно сгнило. А тебе зачем? Гроб себе колотить собралась после картошки-то?
— Стену в бараке подлатать, — ответила Анна, снимая куртку. — Там у Саввы угол промерзает, я видела. Если сейчас не закрыть, к зиме стена «поплывет».
Баба Вера внимательно посмотрела на неё. В этом взгляде уже не было прежнего равнодушия, скорее — опасливое любопытство.
— Ишь ты, строительница. Савва-то мужик справный, да только рук на всё не хватает, а просить не приучен. Ты к Михалычу на пилораму сходи. Она за заводом. У него там обрезки бывают, горбыль. Может, и выпросишь чего, если язык правильно подвешен.
Утро выдалось туманным. Поселок Светлый казался призраком: серые дома медленно проступали сквозь белую вату, приходящую с моря. Пилорама встретила Анну визгом циркулярной пилы и густым запахом свежих опилок. Этот запах был единственным, что напоминало ей о прежней жизни — так пахло в столярных мастерских, где она заказывала эксклюзивную мебель для своих объектов.
Михалыч, мужик с лицом, похожим на кору старого дуба, выслушал её, не переставая жевать травинку.
— Фанера? Есть фанера. Пятерка, влагостойкая. Только она подотчетная, просто так не дам. Ты мне скажи, дизайнер, ты хоть гвоздь от шурупа отличишь?
Анна молча подошла к верстаку, взяла лежавший там штангенциркуль — старый, с потертой шкалой.
— Сороковка. Сухая. На обвязку пойдет. А фанера мне нужна для внутренней обшивки, под утеплитель. У вас минвата есть? Или хотя бы опилки сухие?
Михалыч перестал жевать. Он окинул её взглядом, задержавшись на грязных полосках под ногтями, которые Анна так и не смогла вычистить до конца.
— Гляди-ка... Понимает. Ладно. Вон там, в углу, неликвид. Листы битые, углы обломаны. Забирай, сколько унесешь. Только тащить сама будешь? Тут до барака километра полтора.
Анна посмотрела на стопку листов. Каждый весил килограммов по семь. Она вспомнила свои занятия йогой, на которых она жаловалась, что коврик слишком жесткий.
— Сама дотащу.
Первый лист дался легко. Второй — к середине пути начал вырезать плечо. На третьем листе Анна поняла, что её «спортивная форма» — это красивая фикция. У неё горели легкие, а пальцы сводило судорогой. Она тащила фанеру по пыльной дороге, делая привалы каждые сто метров. Прохожие —редкие рыбаки и женщины с авоськами, смотрели на неё с нескрываемым изумлением. Никто не предложил помощь. Здесь было принято: если взялся — тяни.
Она дотащила последний лист к бараку, когда солнце уже начало клониться к горизонту. Савва стоял у входа, прикуривая сигарету. Он смотрел, как эта городская женщина, шатаясь от усталости, складывает обломки фанеры у его крыльца. Лицо у Анны было серым от пыли, по виску текла струйка пота, оставляя грязный след на коже.
— Это еще что за свалка? — спросил он, выпуская дым.
— Это не свалка, — Анна выпрямилась, пытаясь унять дрожь в коленях. — Это ваш новый угол в детской. У вас там грибок пошел из-за конденсата. Нужно зачистить, просушить и зашить с прослойкой.
Савва медленно подошел к фанере, пнул край ботинком.
— Ты, дизайнер, видать, головой ударилась, пока ехала. Я на смене по двенадцать часов. У меня пацаны одни. Мне некогда твои аппликации лепить.
— А я не прошу вас лепить, — Анна посмотрела ему прямо в глаза. — Я сама сделаю. Вы мне только инструмент дайте. Молоток и ножовку. И гвозди.
Савва замер с сигаретой в руке. Он смотрел на неё — на её дорогую куртку, которая теперь была похожа на половую тряпку, на её решительно сжатые губы.
— Сама? — он усмехнулся, но в этот раз в усмешке не было злобы. Скорее, недоумение. — Ну, валяй, строительница. Инструмент в сенях, в ящике. Только если палец оттяпаешь — в больничку сама пойдешь, мне тебя везти некогда.
Он развернулся и ушел в дом. Анна осталась одна у кучи фанеры. Тело болело так, что хотелось просто лечь прямо здесь, на камни. Но она знала: если она сейчас не зайдет в этот дом, она никогда не избавится от своего «стерильного» одиночества.
Она открыла дверь в сени. В нос ударил запах холодного жилья, немытой посуды и детских вещей. Но среди этого запаха был и другой — запах острого мужского одиночества, которое не выбирают.
Анна нашла ящик. Тяжелый, железный. Взяла молоток. Он удобно лег в руку. Странное дело: этот грубый кусок металла в этот момент казался ей ценнее, чем все контракты на Остоженке вместе взятые.
Угол
Внутри барак оказался еще холоднее, чем снаружи. Воздух застоялся, пропитавшись запахом сырой штукатурки и пригоревшей каши. Анна прошла в дальнюю комнату, которую Савва называл «детской». На самом деле это был закуток, отгороженный фанерной перегородкой, где стояли две узкие железные кровати.
В углу, прямо над плинтусом, расплывалось жирное черное пятно — грибок. На одной из кроватей сидел мальчик лет семи, в колючем свитере не по размеру. Он безучастно смотрел, как Анна затаскивает в комнату первый лист фанеры.
— Ты кто? — спросил он тихим, надтреснутым голосом.
— Анна. Пришла стену лечить, — ответила она, стараясь говорить буднично, как будто каждый день лечит стены в сахалинских бараках.
— Она не лечится, — малец шмыгнул носом. — Папа сказал, дом старый, он скоро совсем умрет.
Анна ничего не ответила. Она опустилась на корточки и коснулась стены. Штукатурка под пальцами крошилась, как старое печенье. Чтобы сделать всё правильно, нужно было сдирать слой до дранки, обрабатывать антисептиком, которого у неё не было, и только потом зашивать.
Она достала из ящика стамеску и начала терпеливо счищать черноту. Работа была грязной. Пыль летела в глаза, в волосы, осела на губах горьким привкусом плесени. Мальчик, его звали Егор, сначала наблюдал издалека, а потом подошел ближе.
— А зачем ты это делаешь? Скоро же зима. Всё равно замерзнет.
— Если просто сидеть и ждать зиму, замерзнешь точно, — Анна вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже черный след. — А если закрыть дыру, будет шанс. В жизни всегда так, Егор. Либо ты закрываешь дыры, либо они съедают твой дом.
К ней вышел второй сын Саввы, постарше, лет десяти. Артем. Он смотрел на Анну хмуро, точь-в-точь как отец.
— Папа сказал, ты из Москвы. Зачем тебе это? Денег хочешь? У нас нет.
Анна замерла с молотком в руке. Она посмотрела на свои исцарапанные пальцы, на этот нищий угол. В Москве её рабочий день стоил столько, сколько этот барак не стоил целиком со всей мебелью и жильцами.
— Денег у меня хватает, Артем. А вот смысла в них иногда маловато. Давай лучше придержи лист, а то он криво идет.
Мальчик помедлил, но подошел. Его маленькие, огрубевшие ладони прижали фанеру к стене. Анна начала забивать первый гвоздь. Удар — и по всей комнате разнесся гулкий, живой звук. Она промахивалась, попадала по пальцам, ругалась сквозь зубы — не изящно, по-дизайнерски, а коротко и зло.
Она работала три часа без перерыва. К вечеру стена преобразилась. Кривоватый, серый, собранный из кусков «неликвида» щит закрыл черную плесень. Между фанерой и стеной Анна плотно набила сухие опилки, которые стащила в мешке с пилорамы.
Когда дверь скрипнула и в комнату вошел Савва, Анна как раз забивала последний гвоздь. Она была похожа на трубочиста: волосы спутались, куртка в пятнах, лицо в пыли.
Савва молча прошел к стене. Провел рукой по фанере. Она не «играла», стояла плотно. В комнате как будто даже стало на градус теплее — или это просто так казалось из-за работающего человека.
— Горбыль на обрешетку взяла? — спросил он, не глядя на неё.
— Взяла. И опилки просушила на печке у бабы Веры, — Анна разогнулась, чувствуя, как в пояснице что-то хрустнуло.
Савва долго молчал. Потом повернулся к сыновьям.
— Артём, Егор, марш на кухню. Хлеб нарежьте.
Когда дети вышли, он посмотрел на Анну. В его глазах больше не было той насмешливой злобы. Там была усталость человека, который вдруг увидел, что его беду кто-то заметил.
— Ты завтра приходи, — сказал он глухо. — У меня там в сенях крыльцо прогнило. Я сам не успеваю, а ты... рукастая, видать.
— Приду, — ответила Анна.
Она вышла из барака в полную темноту. Море ревело где-то совсем рядом. Анна шла к бабе Вере, едва передвигая ноги. Она была голодна, измучена, у неё болело каждое сухожилие. Но когда она зашла в свою комнатку и увидела в углу свой кожаный чемодан, он больше не казался ей важным.
Она открыла телефон. Сообщение от Марины: «Ань, ну серьезно, ты где? Мы тут в клубе, все тебя спрашивают. Ты хоть жива?».
Анна посмотрела на экран, потом на свои грязные, рабочие руки.
«Жива», — напечатала она. — «Впервые за тридцать пять лет, кажется, жива».
Она отложила телефон и уснула, не раздеваясь, прямо поверх одеяла. Ей снился запах свежих опилок и стук молотка, который заглушал шум Охотского моря.
---
Конец Части 2
Спасибо, что дочитали до конца.
Буду благодарна за лайки и комментарии!
Они вдохновляют на дальнейшее творчество.
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ, чтобы не потерять канал и НОВЫЕ рассказы
Читайте еще: