Он орал мне вслед: «Кому ты вообще нужна с прицепом?!» — а я успела спуститься на несколько ступенек и думала только об одном: не споткнуться, потому что я несла Максимку на руках, а в кулаке у меня была недоеденная баранка. Если упаду — упадем оба. О Сереже я думала меньше всего. Главное — вынести ребенка на улицу и перевести дух.
Мы встречались полтора года. Не жили вместе — нет, квартиры у нас, слава богу, были раздельные. Он работал менеджером в строительной компании, получал тысяч восемьдесят в месяц, носил рубашки разных оттенков серого и считал себя человеком принципиальным. Принцип номер один звучал примерно так: я взрослый человек и никому ничего не должен. Этот принцип он применял широко и охотно.
Не должен менять планы из-за того, что у Максимки температура. Не должен ходить на каждый праздник в детский сад, чтобы слушать детский ор. Не должен. Я не требовала. Держала рот на замке и подстраивалась — настолько, насколько хватало терпения.
Максимке к тому времени исполнился четвертый год. Отец ушел от нас еще во время беременности — сначала сказал: «Дай мне разобраться с собой», а потом просто перестал отвечать на звонки. Сережа появился в моей жизни, когда я еще толком не пришла в себя после всего случившегося. Он это чувствовал и пользовался. Не со зла — он был вполне нормальным человеком. Просто очень удобно устроился.
С Максимкой держался отстраненно, как с чужой собакой. Не грубил, но и не трогал. — Дядя Сережа, а ты умеешь делать самолетик? — Не хочу. И точка. Через месяц Максимка перестал спрашивать. Дети быстро понимают, с кем стоит разговаривать.
Была у Серёжи одна привычка, которая потихоньку меня изматывала. Он приезжал ко мне только тогда, когда ему было удобно. Мог пропасть на неделю, а потом завалиться в половине двенадцатого ночи, когда мы с Максимкой уже спали. Разбудит звонком в дверь, улыбнется с порога и скажет: — Соскучился. Впустишь?
Иногда рассказывал про своего начальника — Андрея Валентиновича. Так, между делом, за едой. — Андрей Валентиныч опять всех в выходные на объект загнал, ненормальный. Или: — У моего начальника ни семьи, ни детей, только работа. Вот он на нас и срывается. Я слушала, кивала. А сама думала о своем.
На Новый год Сережа хотел уехать к друзьям — за город, с ночевкой, на три дня. — Едем? — спросил он с таким видом, будто решение уже принято и он просто ставит нас в известность. — Максимку не с кем оставить, — говорю я. — Мама болеет, подруга уезжает. — Реши вопрос. — Сереж, это не тот вопрос, который решается за день. — А я тут при чем? — пожал он плечами. — Это же твой ребенок.
Вот тут-то мне и надо было многое сказать. Многое. Про то, что я полтора года молчала, пока он делал мне одолжение. Про то, как Максимка приносил ему игрушки, просил сделать самолетик, а он отмахивался: «Не хочу». Четырёхлетнему ребёнку. Про то, что «твой ребёнок» — это формулировка, после которой можно уже не продолжать, и не стоило так долго тянуть.
Я кивнула. И промолчала.
Он уехал к друзьям один. Вернулся через три дня и заехал отдать ключи. Сказал, что я «не та женщина». Я кивнула, пошла в ванную и сложила в пакет его бритву и забытые носки. Вернулась и сунула ему в руки. Мы быстро оделись. Я сунула Максимке баранку, подхватила его на руки, вытолкала Серёжу на площадку и вышла следом, захлопнув дверь. Находиться в этих стенах после его слов было тошно — хотелось на воздух. Сережа шел за мной по лестнице и говорил, говорил — сначала спокойно, потом все громче. Что я неблагодарная. Что он столько всего для меня сделал. Что у него своя жизнь, понимаешь, своя жизнь. А я хочу повесить на него чужого ребенка. А под конец просто не выдержал и выкрикнул на весь подъезд про прицеп.
На площадке между вторым и первым этажами застыла соседка Вера Николаевна. Она прижалась спиной к почтовым ящикам, чтобы пропустить нас, и жадно, не моргая, смотрела на Серёжу.
Максимка спросил: — Мам, это дядя Сережа кричит? — Нет, зай. Просто у дяди такой громкий голос. Ешь баранку, мы уже идём гулять.
Вечером позвонила Ленка — моя единственная близкая подруга. — Маш, ну ты пойми... Мужикам вообще плевать на чужих детей. Тут надо хитрее быть, как-то сглаживать... — Лен, — говорю, — всё, проехали. Спокойной ночи. И сбросила звонок. Потому что не хотелось объяснять, что мой сын — не «прицеп», который нужно как-то хитро прятать. Что терпеть унижения за право не быть одной — унизительно. У Ленки была своя правда, в которой женщина с ребенком должна радоваться любому вниманию. Но мне эта правда не подходила.
Следующие восемь месяцев я работала, забирала Максимку из садика, читала ему на ночь про паровозика Томаса и иногда думала, как это не похоже на то, о чем я мечтала в двадцать лет. А потом в шесть утра звенел будильник, и времени на философские размышления не оставалось.
Наше знакомство с Андреем случилось в сентябре, под дверью участкового педиатра. У его дочки болело ухо, у моего Максимки никак не проходил кашель. Талонов ни у кого из нас не было, пришлось сидеть в живой очереди, надеясь, что врач примет между записями. Вокруг суетились уставшие родители с детьми, а мы сидели бок о бок на синих креслах, погруженные каждый в свои мысли.
Вся очередь сидела, уткнувшись в экраны смартфонов. Андрей был единственным, кто просто смотрел перед собой. Потом Максимка спросил: — Дядя, у тебя телефон сломан? — Нет, — отвечает тот. — А почему? — Ты в него не смотришь. Все смотрят, а ты нет. — Устал смотреть.
Максимка подумал и серьёзно сообщил: — Я тоже иногда устаю.
Андрей засмеялся. Я тоже засмеялась — впервые за несколько месяцев искренне. За этот час мы успели обсудить всё на свете. Он очень аккуратно, между делом, выяснил, что мы с Максимкой живем вдвоем, и только когда подошла наша очередь, спокойно попросил мой номер телефона. Вот и всё.
Фамилию узнала позже. Это был тот самый начальник, который «гоняет на объект». Сережа был уверен, что у него никого нет — Андрей просто не распространялся перед подчиненными о своем бывшем браке. А дочка жила с ним полмесяца. И, судя по всему, он умел делать бумажные самолетики. Потому что через три встречи Максимка спросил меня: — Мам, Андрей еще придет? — Придет. — Он обещал большой самолетик. — Значит, сделает. — Ок.
Пришелся ко двору. Обоим.
Сережа написал за месяц до свадьбы. Откуда узнал — не знаю. Написал осторожно: — Привет, как дела? Потом: — Слышал, ты замуж выходишь. Потом: — За Андрея Валентиновича — это правда?
Я ответила: — Привет. Да, правда.
Он написал еще что-то длинное. Я не дочитала. Убрала телефон и пошла к Максимке — проверить, как он спит. Он лежал поперек кровати, раскинув руки. На краю подушки лежал пластиковый динозавр со сломанным хвостом.
Я взяла его и поставила на полку.
На декабрьском корпоративе было людно и шумно, музыка гремела так, что можно было ни с кем не разговаривать. Андрей держал меня за руку и знакомил с кем-то, кто занимался кровлей. Я улыбалась и думала: все нормально, все пройдет спокойно.
Сережа подошел к нашему столику минут через двадцать. Посмотрел на нас. У него дернулось лицо. Он быстро взял с подноса какой-то бокал и отошел к окну, ни с кем не поздоровавшись.
Андрей наклонился ко мне: — Это он? — Он. — Выгнать? — спокойно спросил Андрей. — Не надо. Сам уйдет. — Хорошо, — сказал Андрей и взял у официанта еще один бокал. Дал мне.
Сережа весь вечер простоял в углу. Ушел раньше всех, даже к Андрею не подошел. Видимо, сработал инстинкт самосохранения.
Мы с Максимкой ехали домой на машине Андрея. Андрей включил что-то громкое и торжественное. Максимка принялся дирижировать в такт — очень серьезно, обеими руками, — и с важным видом заявлял, что теперь он «главный по музыке». Андрей всегда разговаривал с ним как со взрослым, и сын быстро перенял его словечки.
Андрей свернул на проспект. Максимка на заднем сиденье продолжал размахивать руками, дирижируя невидимым оркестром. Я смотрела в окно и улыбалась.