Представьте: маленький провинциальный театрик в разгар Гражданской войны, где режиссёр-мечтатель ставит спектакли для всех сразу, не разбирая, красные перед ним или белые. Звучит как беззащитная фантазия. Именно так восприняли фильм чиновники от кино, когда увидели его впервые. И именно поэтому картина Александра Митты почти не выходила на широкий экран: её придержали, приглушили, выпустили без рекламы. Прошли годы, прежде чем «Гори, гори, моя звезда» добралась до зрителя, которому была предназначена.
«Гори, гори, моя звезда» снята на «Мосфильме» в 1969 году. Режиссёр Александр Митта работал над сценарием вместе с Юлием Дунским и Валерием Фридом, соавторами, за плечами которых уже был опыт столкновений с советской цензурой. Они умели писать между строк, закладывать смыслы так, чтобы худсовет видел одно, а думающий зритель слышал совсем другое. С этим фильмом у них получилось особенно точно. И, как это часто бывало, именно точность их и подвела.
Режиссёр, который слишком хорошо понял свою эпоху
Митта снимал кино про искусство и про то, что с ним делает власть. Его герой Искремас, которого сыграл молодой Олег Табаков, носит имя, сложенное из слов «искусство революционных масс». Это уже само по себе ирония. Идеалист с горящими глазами, убеждённый, что театр способен объединить людей поверх баррикад, натыкается на простую истину: во время войны искусство нужно всем, но только как инструмент. Как пропаганда. Как плакат. Не как живой разговор о человеке.
Табаков играл Искремаса с такой незащищённой искренностью, что смотреть на него было немного больно. Он не изображал наивного дурака, он играл человека, который всё понимает, но продолжает верить вопреки здравому смыслу. Это разные вещи. И именно эта разница делала фильм неудобным для тех, кто его принимал. Чиновники видели на экране что-то знакомое, только с неприятной стороны: людей, которые убивают живое ради правильного, и при этом искренне уверены, что делают благое дело.
Евгений Леонов в роли Пашки, практичного человека без иллюзий, создавал идеальный противовес. Его герой любит Искремаса, понимает его и при этом твёрдо знает: мечтатели в этом мире не выживают. Леонов играл это без осуждения, почти с нежностью, и от этого сцены между ними приобретали особую горечь. Два человека, смотрящие на мир с разных берегов, и оба по-своему правы. Вот что делало их диалоги почти невыносимыми: правых в этой истории двое, а выживет кто-то один.
Почему фильм лёг на полку, не нарушив ни одного правила
После первых просмотров картина вызвала у руководства серьёзные вопросы. Ничего конкретно крамольного в ней не было: никаких антисоветских лозунгов, никакой прямой критики. Но общий дух, эта горькая интонация про то, что художник в революционное время обречён на выбор между совестью и выживанием, читалась слишком ясно. Фильм не запретили демонстративно. Его просто придержали: выпустили ограниченным тиражом, без рекламы, почти без афиш. Стандартная советская процедура тихого умалчивания, когда запрещать нельзя, а пускать нежелательно.
Широкая аудитория увидела «Гори, гори, моя звезда» значительно позже, и к тому времени контекст немного изменился. Фильм стал восприниматься иначе. И это само по себе интересно: кино про искусство, которое переживает своих цензоров, оказалось именно таким кино.
Александр Митта говорил в интервью, что для него эта картина была попыткой разобраться в том, что происходит с художником, когда ему предлагают выбрать между чистотой и выживанием. Вопрос не риторический и не исторический. В конце 1960-х он был самым что ни на есть личным. Страна только что пережила хрущёвскую оттепель и снова ощутила, как холодает. Режиссёры это чувствовали раньше других.
Табаков, которого вы, возможно, ещё не видели таким
Олег Табаков в конце 1960-х уже был известен театральным зрителям как один из основателей «Современника», но в кино его большие образы были ещё впереди. Роль Искремаса стала для него чем-то особым, одним из первых экранных характеров, где комедийное и трагическое существовали в равных долях, не мешая друг другу. Его Искремас смеётся и горюет почти одновременно, и это не выглядит фальшиво именно потому, что Табаков не разделял эти состояния. Он существовал в них одновременно, как живой человек, а не как актёр, переключающийся между регистрами.
Интересно, что сам Табаков в более поздних интервью называл эту работу среди важных для себя. Не самой известной, не самой успешной с точки зрения проката, а именно важной. Такое бывает с ролями, которые что-то говорят про самого актёра, что он, может быть, ещё не формулировал вслух. Искремас, человек, верящий в силу слова и образа в мире, где слово уже ничего не весит, это был портрет с натуры. С натуры времени.
Людмила Чурсина в роли Искры, женщины, находящейся между двумя мирами и двумя мужчинами, давала картине необходимое человеческое тепло. Без её линии фильм рисковал бы стать слишком умозрительным, слишком философским в ущерб живому. Чурсина этого не допускала. Её Искра не жертва и не символ: она человек, который сам делает выбор, и этот выбор не безупречен. Именно поэтому в неё веришь.
То, что осталось за кадром навсегда
Съёмки проходили в период, когда в советском кино воздух снова сгустился после краткой оттепели. Режиссёры хорошо понимали: снять можно почти всё, но судьба готовой картины зависит от вещей, которые никогда не называются своим именем на худсоветах. Митта и его команда работали в этой атмосфере профессионального риска, привычного и от этого почти невидимого.
По рассказам участников съёмок, которые передаются среди киноведов без строгого документального подтверждения, некоторые сцены дорабатывались уже после первых просмотров комиссией. Что именно менялось, восстановить сложно: решения такого рода в советском кино, как правило, нигде не фиксировались. Распоряжения давались устно, правки вносились без протоколов, и через десятилетия даже сами участники помнили происходившее по-разному. Это отдельная тема, которую исследователи называют «белыми пятнами» советского кино.
Мы знаем результат. Знаем, что фильм вышел в усечённом прокате. Но точную карту решений, которые к этому привели, уже не восстановить.
Что означало имя героя, и почему это важно
Имя «Искремас» стоит отдельного разговора. Это типичный советский аббревиатурный конструкт, которые в 1920-е годы были в моде как никогда. Людей называли Даздрапермами (Да здравствует Первое мая), Владленами, Нинелями. Искремас с его расшифровкой «искусство революционных масс» звучит как квинтэссенция той эпохи. Митта взял эту деталь не как курьёз, а как ключ к персонажу: человек, который сам является тезисом о предназначении искусства, пытается этому тезису соответствовать. И раз за разом обнаруживает, что тезис и жизнь расходятся.
Для зрителя 1969 года это воспринималось с двойным дном. Революционный пафос официальной риторики к тому времени уже давно стал обязательным орнаментом, который все умели читать как декорацию. Назвать героя Искремасом значило сразу поместить его в кавычки: вот человек, который принял лозунг всерьёз. Смешно? Грустно? Обе реакции были правильными, и Митта прекрасно это знал.
Музыка, которую почти никто не замечает
В разговорах о фильме редко упоминают музыкальную сторону картины, а зря. Композитор Борис Чайковский (не путать с Петром Ильичом) создал для «Гори, гори, моя звезда» партитуру, которая точно попадает в нерв фильма: ироничную там, где герои горячо убеждены в своей правоте, и щемящую там, где они этого не замечают. Музыка в этом фильме не аккомпанирует действию, она его комментирует. Иногда расходится с тем, что происходит на экране, и это расхождение говорит больше, чем любой диалог. Это была довольно редкая техника для советского кино тех лет, когда от музыки ждали эмоционального усиления, а не дополнительного смысла.
Почему этот фильм стоит пересмотреть сегодня
В 2026 году «Гори, гори, моя звезда» смотрится иначе, чем в год выхода, и иначе, чем её видели в 1980-е. Дистанция убрала всё сиюминутное и оставила главное: разговор про природу искусства и про то, зачем вообще человек берётся что-то создавать, если знает, что миру сейчас не до этого.
Искремас с его горящими глазами и нелепыми, трогательными спектаклями для военного времени, это не архивный персонаж. Это узнаваемый тип. Вы наверняка встречали таких людей: тех, кто продолжает делать своё дело с верой в его смысл, когда все вокруг убеждены, что сейчас не время. Может быть, вы сами иногда были таким человеком. Или хотели бы им быть.
Посмотрите его вечером, не торопясь, и обратите особое внимание на финальные сцены. Там есть несколько секунд, которые говорят больше, чем весь предыдущий диалог.
А вот о чём хочется спросить вас напрямую: как вы думаете, может ли искусство оправдать себя само по себе, без пользы, без правильного момента, без чьего-то разрешения? И если да, то почему сегодня так мало фильмов, которые об этом говорят без страха? Расскажите в комментариях: очень интересно узнать, как вы это чувствуете.
Уважаемые читатели! Если читаете статью в Однокласниках, переходите в 👉 профиль, там выходят статьи раньше и найдете больше 📚 интересных статей.
Основано на биографических материалах.
ВСЕ ФОТО - из открытого доступа Яндекс.Картинки