Слава затормозил так, что я лбом едва не вписалась в лобовое стекло. Джип взвыл, колёса крутанули гравий, и в салоне мгновенно запахло жжёной резиной. Снаружи была плотная, как гудрон, сибирская ночь. Только фары Pajero выхватывали из темноты покосившиеся ворота с выцветшей надписью «Сосновый бор» и ржавую цепь.
— Выметайся, — Слава не смотрел на меня. Он сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели.
— Слав, ты чего? До города тридцать километров. Тут связи нет, — я потянула ручку двери, но она была заблокирована. — Открой. Хватит психовать.
Он резко повернулся. В тусклом свете приборной панели его лицо казалось чужим, вырубленным из камня. Он достал из бардачка толстую пачку купюр, перетянутую аптечной резинкой. Пятьсот тысяч. Те самые, за которые я должна была «не заметить» переруб в сорок четвёртом квартале.
— Ты, Лариска, либо очень умная, либо полная дура, — он швырнул пачку мне в колени. Деньги пахли чем-то сладким и пыльным. — Я тебе по-человечески сказал: подпиши акт. Спишем на санитарную рубку. Нет, ты же у нас идейная. Берестова, ты фамилию свою оправдываешь? Бересту жрать будешь, когда меня прикроют?
Я молча смахнула деньги на коврик. Пальцы мелко дрожали, и я сцепила их в замок. Слой 1: в животе стало холодно, будто я проглотила кусок льда.
— Это воровство, Слава. Там вековые сосны. Там зона покоя, — голос мой звучал ровно, хотя внутри всё клокотало.
— Зона покоя у тебя сейчас начнётся. Вечная, — он криво усмехнулся и нажал кнопку разблокировки. — Выходи. Подышишь, подумаешь. Может, к утру мозги на место встанут.
Я схватила с заднего сиденья свой рабочий рюкзак. Слава толкнул меня плечом, помогая вывалиться на обочину. Ботинки хлюпнули в весенней каше. Ночной воздух Тобольска в апреле — это не про романтику. Это про сырость, запах прелой хвои и кусачий мороз, который лезет под куртку.
— Слава! — я стукнула по стеклу. — Слава, не дури! Открой!
Он нажал на газ. Pajero прыгнул вперёд, обдав мои джинсы веером жидкой грязи. Красные огни габаритов быстро растворились в лесной кривизне дороги. Стало тихо. Так тихо, что я слышала собственное дыхание — частое, сбитое.
Я стояла у ворот кладбища. За спиной — сотни крестов, впереди — тёмная стена леса. Мобильник в кармане был бесполезен: «Только экстренные вызовы». Я знала эту местность как свои пять пальцев. Справа, за оврагом, начинался сорок четвёртый квартал. Тот самый.
Он не поехал в город, — мелькнула мысль. — Он развернулся за поворотом и ушёл на старую волоковую дорогу.
Я закинула рюкзак на плечо. Внутри что-то глухо стукнуло. Оранжевый пластиковый тубус. Служебный сигнальный патрон «Сигнал охотника». Я должна была сдать его в оружейку ещё в пятницу, но замоталась с отчётами.
Я пошла вдоль забора. Ноги вязли в грязи. Слой 3: я то и дело поправляла лямку рюкзака, хотя она и так сидела плотно. Страх постепенно сменялся злой, колючей ясностью. Слава не просто «решал вопросы». Он сегодня лично там. Иначе бы он не психанул так сильно. Пятьсот тысяч — это не его масштаб. Значит, он в доле с верхами.
Прошло минут двадцать. Я миновала кладбищенскую ограду и вышла к просеке. И тут я услышала его. Тяжёлый, утробный рокот. Так работают дизельные двигатели лесовозов под нагрузкой. Нива соляркой не пахнет, а вот старый КамАЗ — за версту.
Я пригнулась и пошла на звук, срезая угол через малинник. Ветки царапали лицо, но я не чувствовала боли. В голове крутилась только одна цифра: сорок четвёртый квартал. Если они начали валку там, то это уже не административка. Это реальный срок.
Я вышла к краю вырубки и замерла за штабелем свежеспиленных бревен. На поляне было светло как днём. Четыре мощных прожектора, установленных на кабинах, заливали просеку мертвенным светом. Слава стоял у своего джипа и о чём-то спорил с мужчиной в камуфляже без знаков различия.
— Быстрее грузите! — долетел до меня голос мужа. — Эта дура может пешком дойти до кордона к полуночи. У нас два часа, не больше.
Я посмотрела на свои часы. 23:10. До кордона «Светлый» было восемь километров по прямой. Я бы не дошла и за три часа. Но Слава не знал одного. Сегодня суббота. Третья суббота месяца.
Я медленно опустилась на колени прямо в мокрый мох. Рука нырнула в рюкзак и нащупала холодный пластик тубуса. Слой 2: «Всё будет хорошо», — подумала я. Но знала, что как раньше уже не будет никогда.
Я понимала, что если сейчас выстрелю, пути назад не будет. Никаких «прости, я погорячился». Никаких общих завтраков и планов на отпуск в Геленджике. Будет протокол, суд и конфискация. Но перед глазами стояли пни. Ровные, сочащиеся смолой срезы вековых сосен, которые я видела сегодня днём.
Я накрутила патрон на пусковое устройство. Металл холодил ладонь.
— Ну давай, Слава, — прошептала я. — Подышим. Подумаем.
Я понимала, что риск огромный. Если они увидят, откуда вылетела ракета, мне не сбежать. На вырубке было минимум семь человек. У них техника, у них джипы, и они явно не гербарии собирать сюда приехали.
Я отползла от штабеля глубже в ельник. Нужно было уйти метров на сто в сторону, чтобы сбить их с толку. Ветки цеплялись за волосы, я потеряла одну перчатку, но даже не обернулась. Грязь забилась под ногти.
Я выбрала небольшую прогалину, где небо не закрывали кроны. Вытянула руку вверх. Пальцы на спусковом крючке казались чужими, будто сделанными из воска.
Резкий щелчок, сухой хлопок — и оранжевый шар с шипением устремился в зенит.
Я тут же рухнула на живот и закрыла голову руками. В лесу это кажется невыносимо громким. Оранжевый свет на несколько секунд окрасил стволы деревьев в ядовитый цвет.
— Чё это?! — заорали на вырубке. — Слышь, Михалыч, это чё было?!
— Ракета! С той стороны, от болота!
Я слышала, как захлопали двери машин. Взревел мотор Pajero. Слава не был дураком — он сразу понял, кто это.
— Лариска! — его крик, усиленный лесным эхом, заставил меня сжаться в комок. — Лариса, сука, я знаю, что это ты! Выходи! Хуже будет!
Я не выходила. Я поползла в сторону старого оврага. Главное — не подняться в полный рост. Фонари на вырубке заплясали по лесу. Тонкие лучи прошивали чащу, выхватывая то ствол березы, то кучу валежника.
— Окружай её! — командовал Слава. — Она к дороге пойдёт, больше некуда! Васёк, на квадрике дуй к кладбищу!
Я слышала, как затарахтел квадроцикл. Значит, выход к дороге перекрыт. Я забилась под вывернутый корень огромной ели. Пахло сырой землей и чем-то кислым. Слой 1: зубы начали выбивать дробь, и я прикусила губу до крови, чтобы не шуметь.
Почему никто не едет? — стучало в висках. — Рейд «Лес» должен быть где-то здесь. Они обещали накрыть тридцать восьмой и сорок четвёртый.
На самом деле, я не знала точно, где сейчас патруль. Я просто знала, что по субботам они дежурят. Это была импровизация чистой воды, глупая и отчаянная. Я не вызвала их заранее, не писала доносов. Я просто выпустила ракету, потому что не могла иначе. Это был предел. Мой личный предел тишины.
Луч фонаря прошел в паре метров от моего укрытия.
— Нет тут никого! — крикнул кто-то совсем рядом. — Может, охотники балуются?
— Какие охотники в одиннадцать ночи в заповеднике?! — Слава сорвался на визг. — Ищите! Если она доберётся до связи, нам всем хана!
Я видела его ноги через просвет в корнях. Его дорогие охотничьи сапоги, которые я сама дарила ему на день рождения. Сто сорок тысяч за пару — он тогда сказал, что «премию дали». Теперь я понимала, что это была за премия.
Слава стоял так близко, что я слышала его тяжёлое, сиплое дыхание. Он достал телефон, посмотрел на экран и с размаху ударил кулаком по стволу дерева.
— Сука! Нет сети!
В этот момент где-то далеко, со стороны федеральной трассы, послышался звук. Сначала я подумала, что это ветер в верхушках сосен. Но звук нарастал. Превращался в тяжелый гул нескольких мощных моторов.
На вырубке всё стихло.
— Слышь, Михалыч... — голос Васька с квадроцикла дрогнул. — Это чё?
— Уходим! — рявкнул Михалыч. — Быстро! Бросайте КамАЗ, по джипам!
Но было поздно.
Со стороны старого волока вылетели три «Тигра» с включенными люстрами. Синие и красные сполохи мгновенно превратили лес в дискотеку. Из машин посыпались люди в черном.
— Всем лежать! Работает ОМОН! Руки за голову!
Я видела, как Слава рванул к своему Pajero. Он успел заскочить внутрь и даже врубить заднюю передачу, но тяжелый нос «Тигра» просто впечатал его дверь в салон. Раздался скрежет металла, посыпалось стекло.
— Выходи из машины! — кричали снаружи. — Стрелять буду!
Я медленно выбралась из-под корня. Одежда была насквозь мокрая, лицо в грязи. Я стояла в тени, и меня никто не видел. Слой 4: я вспомнила, как Слава утром ворчал, что я плохо погладила его рубашку. Глупо. Невероятно глупо.
На вырубке творился хаос. Лесорубов валили прямо в жижу. Михалыч пытался что-то кричать про «связи» и «вы не знаете, кто за этим стоит», но получил прикладом под дых и затих.
Славу вытащили через пассажирскую дверь. Он не сопротивлялся. Его бросили на колени рядом с колесом «Тигра». В свете прожекторов его лицо казалось белым, как мел.
Я сделала шаг из тени. Ко мне тут же метнулся боец в маске, вскидывая автомат.
— Стоять! Кто такая?!
— Берестова Лариса Анатольевна, — я подняла пустые руки. — Инспектор лесного контроля. Это я дала сигнал.
Боец опустил ствол, присмотрелся к моей корочке, которую я достала из нагрудного кармана.
— С ума сошли, инспектор? Тут же зона задержания. Могли и под раздачу попасть.
Я не отвечала. Я смотрела на Славу. Он тоже увидел меня. В его глазах не было раскаяния. Только бешеная, захлёбывающаяся злость.
— Тварь! — выплюнул он вместе с кровью. — Сдала всё-таки! Своего мужа сдала! Ну ничего, Лариска. У меня адвокаты такие, что завтра я буду дома. А ты... ты сдохнешь в своём лесу!
Боец надавил ему коленом между лопаток, впечатывая лицо Славы в грязную колею.
К двум часам ночи на вырубке стало людно. Приехала следственная группа из Тобольска, эксперты, начальство из управления. КамАЗы стояли сиротливо, уткнувшись бамперами в штабели незаконно спиленного леса. Эксперт в белом комбинезоне методично замерял диаметры пней — 42 сантиметра, 48, 56. Каждая цифра ложилась в протокол как гвоздь в крышку гроба Славиной карьеры «решалы».
Следователь, усталый мужчина с красными от недосыпа глазами, протянул мне мой рюкзак.
— Ваш? Бойцы нашли в кустах.
— Мой, — я заглянула внутрь. Оранжевый колпачок от сигнального патрона валялся на дне.
— Лариса Анатольевна, — следователь понизил голос. — Вы понимаете, что ваш муж — основной фигурант? Он не просто перевозчик. Он организовывал логистику. Тут ущерба на восемь миллионов по предварительным прикидкам. Это особо крупный размер.
Я кивнула. Слов не было. Слой 2: «Я должна что-то чувствовать», — подумала я. Но внутри была только странная, звенящая тишина. Не та, про которую пишут в книжках, а обычная бытовая тишина, когда в доме выключают старый холодильник.
Славу уводили к автозаку. Он шёл прихрамывая, один кроссовок соскочил и остался в грязи. Он больше не орал. Просто смотрел себе под ноги.
— Берестова! — окликнул меня мой начальник, Пал Палыч, выходя из своего УАЗа. — Ну ты даёшь! Мы этот рейд неделю планировали, думали на сорок восьмой заходить, а тут твоя ракета. Как ты здесь оказалась-то?
Я посмотрела на разбитый Pajero Славы. Из развороченной двери выпала та самая пачка денег. Пятьсот тысяч рублей. Они лежали в луже, и верхняя купюра медленно намокала, становясь тёмно-коричневой.
— Гуляла, — сказала я. — Решила проверить сорок четвёртый. Профдеформация.
— Герой, — Палыч хлопнул меня по плечу. — Премию выпишу. Ладно, поехали, я тебя до города подброшу. Тебе завтра ещё показания давать.
Я подошла к джипу. Бойцы ОМОНа уже грузились в свои машины. Один из них, молодой парень, протянул мне мою потерянную перчатку.
— Держите. В ельнике нашёл. Холодная сегодня ночка для прогулок.
Я взяла перчатку. Она была мокрая и пахла хвоей.
Слава смотрел на меня через решётку автозака. Я просто отвернулась и села в УАЗ к начальнику.
— Пал Палыч, зажигалка есть? — спросила я.
— Ты ж не куришь, Лариса.
— Просто зажги. Холодно что-то.
Он чиркнул огнивом, и крошечный огонек на секунду осветил его старые, мозолистые руки. Я смотрела на это пламя, пока мы не выехали на трассу.
Таких историй здесь каждый день. Подпишитесь.
