Я работаю в отделе закупок крупной торговой компании шестой год. До прошлой осени у нас был обычный, местами неприятный, но предсказуемый офис: дедлайны, сводки, кофе на бегу. А потом к нам пришла двадцатичетырёхлетняя Лера. Молодая, ухоженная, очень уверенная в себе, с правильными словами про командность и цифровизацию. Через две недели я поняла, что вся её командность работает только в одну сторону.
Сначала это выглядело как мелочи, на которые неловко жаловаться взрослому человеку. Лера не отвечала на мои письма, хотя в копии были все. Могла зайти в кабинет, поздороваться с тремя людьми и демонстративно пройти мимо меня. В общий чат она скидывала правки по контрактам всем, кроме меня, а потом на совещании удивлённо поднимала брови: «Ой, а разве Наташа не в курсе?» За три месяца я сорвала семь внутренних сроков именно потому, что узнавала об изменениях последней.
Больше всего меня добило не это, а Катя. Мы с ней дружили четыре года: вместе обедали, прикрывали друг друга перед начальством, ездили на обучение в Казань. Я думала, если кто и увидит, что меня выдавливают, то это она. Но Катя внезапно стала ходить на обед с Лерой, сидеть с ней в переговорке и отвечать мне одной фразой: «Наташ, тебе кажется, не накручивай». В какой-то момент я услышала, как они в кухне замолкли, когда я вошла, а потом Лера нарочито громко сказала: «Есть люди, которые сами выпадают из процессов, а потом ищут виноватых».
Я пыталась решить всё по-человечески. Подошла к Лере один на один и спросила, почему она не отправляет мне обновления по поставщикам, хотя это моя зона. Она улыбнулась так, будто разговаривает с капризным ребёнком: «Наташ, я никому ничего не должна дублировать, учись быть быстрее». Я пошла к руководителю сектора, но он отмахнулся: «Не начинайте бабские войны, у нас тендер на 38 миллионов висит». То есть работать вместе мы обязаны, а разбираться, почему один сотрудник отрезает другого от информации, никому не интересно.
Потом случилась история с папкой договоров. Я оставила на столе распечатки с пометками для юристов, ушла на пятнадцать минут к финансистам, а когда вернулась, два листа исчезли. На вечернем созвоне Лера с невинным лицом сказала, что я опять «не подготовила комплект». И в этот момент я впервые почувствовала не обиду, а злость. Не ту, которая проходит после выходных, а холодную злость человека, которого методично сводят с ума.
Дома муж сказал: «Поставь камеру, раз у вас там детский сад». Я сначала отмахнулась. Мне самой было противно даже думать, что я дойду до скрытой записи в офисе. Но через неделю пропал уже не лист, а целая папка с коммерческими предложениями, и её нашли на соседнем столе после того, как я получила выговор за якобы бардак. Тогда я купила маленькую камеру, поставила её в органайзер у монитора и направила только на свой стол, тумбу и проход рядом. Я не снимала переговорки, не лезла в чужие мониторы, мне нужны были доказательства ровно одного: кто трогает мои документы и почему после этого я постоянно оказываюсь крайней.
На третий день камера записала всё, что я боялась увидеть. Пока меня не было на месте, Катя подошла к моему столу вместе с Лерой. Лера открыла мою папку, переложила два документа в нижний ящик, а Катя смотрела и сказала: «Ну теперь она точно начнёт психовать». Потом обе засмеялись и ушли. Я пересмотрела запись раз десять. Честно, мне было хуже не от Леры. От Леры я уже ждала подлости. А вот от Кати, которая потом спокойно спросила, пойдём ли мы вместе на обед, у меня просто руки тряслись.
На следующий день я не стала устраивать сцену посреди кабинета. Я отнесла запись начальнику службы безопасности и нашему руководителю отдела. И вот тут офис взорвался уже по-настоящему. Лера сказала, что я нарушила личные границы. Катя рыдала, что я «следила» за ней. Руководитель сначала возмутился из-за камеры, а когда увидел видео, резко сменил тон и попросил «не выносить сор». В итоге Лере объявили замечание, Катю убрали из нашего проекта, а мне официально запретили использовать любые устройства записи без согласования.
С тех пор прошло три недели. Атмосфера в отделе такая, будто предательница здесь я. Половина коллег шепчется, что нормальный человек не ставит камеру на рабочем месте. Вторая половина молчит, но теперь хотя бы мои папки никто не трогает, письма приходят вовремя, а Лера перестала изображать мою невидимость. Катя со мной не разговаривает совсем, и, наверное, дружбы уже не будет.
Иногда я думаю: может, действительно перегнула. Можно было ещё раз пойти к руководству, собрать переписку, терпеть дальше. А потом вспоминаю, как меня месяцами делали «истеричкой», пока моя же подруга помогала новенькой прятать мои документы. И понимаю, что без этой камеры мне бы просто продолжали объяснять, что мне всё кажется.
Я поставила камеру на своём рабочем месте, потому что иначе не могла доказать травлю и саботаж. Но теперь весь отдел обсуждает не тех, кто рылся в моих бумагах, а меня. Вы бы назвали это защитой или слежкой?
Источник обложки: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Apple-camera-desk-office_(24031346580).jpg