Нина приняла заказ в двенадцать сорок две ночи. На экране «Яндекса» высветилось: «Тверская, 25 — Полевая, 47, Химки. Цена: 1870 рублей. Пассажир: Алина».
Нина ткнула «принять», включила поворотник, свернула на Тверскую. В радиусе четырёх минут.
Сентябрь. Пятница. Моросящий дождь. «Рено Логан» двухтысяч двадцать третьего, куплен в лизинг, две третьих ещё отдавать. Нине пятьдесят один, таксует она
восьмой год — пошла после того, как закрылся парикмахерский салон, где она двадцать лет отстригла людям волосы. Ночные смены брала из-за надбавки — по
пятницам и субботам платили в полтора раза. Муж Олег об этом не спорил. Муж Олег к пятницам всегда был «с ребятами в гараже», так что Нине дома сидеть
было всё равно незачем.
У подъезда на Тверской, 25, стояла девушка. Лет двадцать восемь. Волосы длинные, тёмные, чуть подкрученные внизу. Серое пальто нараспашку — под ним
короткое чёрное платье. Сумочка через плечо — чёрная, с золотой цепочкой, дорогая. В руке — телефон. Девушка стояла под козырьком, под фонарём, и свет
падал на её лицо сверху, подчёркивая скулы.
Нина подъехала, остановилась. Опустила стекло.
— Алина? Такси.
— Да-да, это я.
Девушка открыла заднюю дверь. Села. Захлопнула. Пахло в машине её духами — что-то сладкое, ванильно-цветочное, молодёжное. Нина тронулась.
— Химки, верно?
— Да. Полевая, сорок семь. Это недалеко от ТЦ «Мега».
— Знаю. Минут сорок, если по пробкам.
— Хорошо. Мы не торопимся.
«Мы». Нина глянула в зеркало заднего вида. Девушка сидела одна. Кроме неё в салоне никого не было.
— У вас там — родня? Или вы живёте? — спросила Нина из вежливости, чтобы не ехать в тишине.
— Парень, — улыбнулась Алина. — Я к нему каждую пятницу езжу. Он у меня женатый. Я ему — как бы любовница получается. Смешно да?
Нина кивнула. На «смешно» не рассмеялась. За восемь лет такси она слышала и не такое — у неё в машине ехали с родов, с разводов, из реанимации, с поминок,
из загсов, из ментовки. Людей она научилась слушать молча. Ночные пассажиры были особенно разговорчивы — алкоголь, усталость, исповедь случайному
таксисту.
— А чего смешно? — всё-таки спросила Нина, чтобы поддержать разговор и чтобы девчонка не заснула: глаза у неё уже слипались.
— Ну смешно же. Я современная вся, каждую пятницу по кабакам с подругами, а в конце ночи сажусь в такси и еду к дяде. Ему пятьдесят три. На двадцать пять
лет старше меня. Он говорит, что с женой давно не спит. Что у них «семья номинально». Что он только из-за квартиры и дочки студентки не уходит — дочка в
институте, ей два года осталось доучиться, он не хочет ей настроение портить.
— Бывает, — сказала Нина.
Дочке-студентке — два года осталось. Нининой Маше — тоже два года. Маша училась на третьем курсе института культуры, на библиотекаря. Нина возила её в
институт два раза в неделю — перед своей ночной сменой.
— У меня к нему чувства, — продолжала Алина, глядя в окно. — Я понимаю, что у нас будущего нет. Или есть, но не скоро. Я жду. Она его мне нравится, не то
что…
Алина рассмеялась коротко, оборвала сама себя.
— Что? — спросила Нина.
— Да ничего. Хорошие деньги у него. Спокойный. Даёт всё, что попрошу. Денег на кафе не жалеет — сегодня вот тысяч пятнадцать оставил в «Пушкине», там я
подружку свою Стасю и встретила. Праздновали её двадцать пять.
— Подружка тоже в «Пушкине» была?
— С нами. Ну, с нами — это я, и он, и Стася, и Стасин мужик. Вчетвером.
— Он тебя к своим друзьям водит?
— Нет, Стася — моя подруга. Его я первый раз с ней познакомила. Он обрадовался — говорит, надо чтоб мои с твоими хоть иногда пересекались. А то всё
шифруемся, шифруемся.
— Ага, — сказала Нина.
Они проезжали мимо Ленинградского рынка. Дождь усилился. Дворники лязгали. Нина ехала в среднем ряду, аккуратно, стараясь не лить воду из-под колёс.
— А вы-то что, давно с ним? — спросила Нина.
— Семь месяцев. С марта.
С марта. В марте Нина сидела в больнице с Машей — у Маши был аппендицит. Олег в те две недели не приезжал ни разу. Говорил, что в гараже «движок переборки
делает», не может бросить. Потом привёз продукты. Один раз.
— А он тебя как зовёт — Алёна или полностью?
— Аля. Он меня зовёт Аля.
— Красивое имя.
— Да.
Они молчали две-три минуты. Алина зевнула. Посмотрела в телефон. Потом сказала:
— А вы симпатичная очень, тётечка. Вам сколько, пятьдесят?
— Пятьдесят один.
— Ухоженная. Не скажешь пятьдесят один. У моего мужчины жена, он говорит, развалилась. Постарела. Он мне фотографии показывал — ужас. Какая-то баба-ягодка
в халате. Вы вот — моложавая, а она — нет.
— Показывал? — голос у Нины чуть дрогнул, но она задавила в горле. — А это прилично — фото жены любовнице показывать?
— Ой, ну прилично, не прилично, — махнула рукой Алина. — Он один раз показал. Мы в баре сидели, у него телефон был открыт, там она в галерее. Он сказал:
«Вот, смотри, с кем я живу». Ну, чтоб показать, что мне сочувствует.
— Сочувствует чему?
— Ну, что я молодая, а он со старой мучается.
Нина ничего не ответила. Она ехала. Стрелка бензина на четверти, значит, на обратном пути можно будет заправиться на «Газпромнефти» на Ленинградке. Карта
лизинга — семьдесят шесть процентов уже погашено. Ещё двадцать два месяца.
— А он чем занимается? — спросила Нина через паузу.
— Строительством. У него фирма маленькая, человек десять. Делают ремонты квартир, дач. Поклейка обоев, плитка, натяжные потолки. Нормально зарабатывают.
— Хорошо, — сказала Нина. — И как его, если не секрет?
— Олег. Олег Петрович. Я его «Олежа» зову. Ему нравится.
Нина смотрела на дорогу. Руль в её руках чуть напрягся — пальцы побелели на костяшках. Она заметила это в отражении от фары встречной машины, увидела свою
руку, побелевшую на руле. Разжала. Положила мягче.
«Рено Логан» ехал ровно. В салоне было тихо, не считая дворников. Олег Петрович. Строительство. Обои, плитка, потолки. Его фирма — «ОлегСтрой», она сама
оформляла ему визитки в прошлом году у знакомой в печати. Фирма — десять человек.
Алина зевнула ещё раз. Положила голову на подголовник.
— Я, наверное, посплю немножко. Разбудите, когда подъедем, ладно?
— Конечно, — сказала Нина. — Спите.
Алина закрыла глаза. Нина посмотрела в зеркало. Увидела молодое лицо, безмятежное, красивое, уже слегка потёкший макияж. Стальная цепочка чёрной сумочки
блестела в свете фонарей. Алина уснула через две минуты.
---
Нина ехала. Адрес Полевая, сорок семь, Химки. Девятнадцатиэтажка, построенная лет пять назад, там Олег «делал ремонт в одной квартире» весь апрель — так
он говорил. Две недели не приезжал домой — жил «в машине, чтоб успеть». Платили ему «хорошо». Она ему верила.
Теперь стало ясно, в какой квартире был «ремонт».
Нина ехала спокойно. Не нажимала на газ больше положенного. Не дёргала руль. Не превышала. Восемь лет такси — это дисциплина. Это как хирургия: руки
делают своё дело вне зависимости от того, что происходит в голове.
В голове же у Нины происходило следующее:
Олег за последние семь месяцев ни разу не сказал ей «люблю». Он говорил раньше — в редкие моменты, обычно перед сном. С марта — ни разу. Она это заметила,
но списала на усталость.
Олег стал ходить в спортзал. Начал с марта. Купил кроссовки за десять тысяч. «Для здоровья, Нин, давление у меня скачет». Давление больше не скакало,
живот подтянулся.
Олег перестал с ней спать с апреля. Говорил, что «в гараже устаёт, моторы тяжёлые». За шесть месяцев — два раза. Нина не настаивала — ей тоже после ночных
смен не до того.
Олег дарил ей на пятидесятилетие в прошлом июле бутылку духов — самую дешёвую из «Пятёрочки», за шестьсот рублей, «Charme» называется. А Алине сегодня,
судя по рассказу, пятнадцать тысяч в «Пушкине» оставил за один вечер.
Олег в пятницу сказал ей: «Я в гараж, приду под утро. Ты смену не жди, занимайся». Смена у Нины была до шести утра. Сейчас — три с небольшим ночи. Значит,
Олег сейчас в квартире на Полевой, сорок семь. Ждёт Алину. Свою Алю.
Нина свернула с Ленинградки. Проехала развязку. Въехала в Химки. Район был ей знаком — она много раз заказы в Химки возила, и сюда, и с сюда. Полевая
улица шла параллельно рынку.
Дом сорок семь. Девятнадцать этажей. Один подъезд справа, один слева. Машина стояла у третьего подъезда — синий «Хёндай Крета», номер Нина знала наизусть.
Олегова. Припаркована криво, одним колесом на газон — он всегда так паркует, когда торопится.
Нина проехала мимо его машины. Остановилась у четвёртого подъезда — на два дома дальше. Повернулась к заднему сиденью.
— Алина. Приехали. Алина.
— А? — Девушка подняла голову, зевнула. — Уже?
— Сорок семь по Полевой. Вот этот дом.
— Ой, спасибо! — Алина зевнула, потянулась. — Сколько с меня?
— Тысячу восемьсот семьдесят.
Алина достала карту, приложила к терминалу. Пикнул успех платежа.
— Спасибо, тётя Нина. Вы такая добрая. Приятно было поболтать.
— И мне, Аля.
— Будете в Химках — может, меня когда ещё повезёте.
— Может.
Алина вышла, хлопнула дверью. Нина подождала, пока она войдёт в третий подъезд — не в четвёртый, у которого Нина встала, а в третий, рядом с «Кретой».
Алина набрала код. Дверь отворилась, Алина вошла. Дверь закрылась.
Нина посидела минуту. Посмотрела на часы. Три двадцать четыре.
Потом она вышла из машины. Дождь шёл мелкий, рассыпчатый. Нина не взяла зонт. Она подошла к «Крете». Достала из кармана куртки ключ — запасной, у неё
всегда был. Приложила к водительской двери — не для того, чтобы открыть. Для того, чтобы запомнить: это Олегова машина. Это моя машина наполовину, между
прочим — мы её в кредит брали, подпись обе нужны были.
Потом Нина пошла обратно к своему «Логану». Села. Взяла телефон. Открыла «Галерею». Нашла там фотографию — её с Олегом в марте, в «Крете» на заправке,
селфи, Олег обнимает её за плечи, она смеётся, он смеётся. Нина тогда сфоткала, отправила Маше в «Ватсап» — «мам и пап поехали на дачу». Маша ответила
сердечком.
Нина сделала скриншот этой фотографии.
Потом открыла «Госуслуги». Ввела логин, пароль. Раздел «Мои документы». Свидетельство о браке — дата: двадцать седьмое мая тысяча девятьсот девяносто
седьмого. Двадцать восемь лет в этом июле. Сделала скриншот.
Потом открыла банковское приложение. Карта общая — основная на её имя, Олег в ней дополнительный. Переводы за сентябрь. Там — ага. Третьего сентября —
двадцать тысяч на «Никитина А.», восьмого — пятнадцать тысяч на «Никитина А.», семнадцатого — двадцать пять тысяч на «Никитина А.», двадцать третьего —
тридцать тысяч на «Никитина А.». Всего за месяц — девяносто тысяч на её карту. Нина знала этот перевод — ей при каждом приходило уведомление, но Олег
говорил, что это «субподрядчице плачу за штукатурку, она мне на карту скидывает». Нина не вникала.
Сделала скриншот всех транзакций. Ещё скриншот за август — там было восемьдесят. Ещё за июль — сто десять. Ещё за июнь — сто сорок. Ещё за май — девяносто
пять. Ещё за апрель — сто семьдесят (тогда шёл «ремонт»). Ещё за март — шестьдесят. Итого с марта: семьсот сорок пять тысяч.
На эту «штукатурщицу».
Из общего семейного бюджета.
Нина закрыла банк. Положила телефон на пассажирское сиденье. Выдохнула. Потом пристегнулась, включила поворотник и выехала обратно на Ленинградку, в
сторону Москвы.
Ещё была полная смена — до шести утра. Она взяла ещё три заказа — в Щёлково, в Мытищи, обратно в центр. Везла. Молчала. Один пассажир, парень пьяный,
пытался с ней заговорить про политику — она не отвечала, он обиделся, положил ей три звезды. Нина приняла. Ей было всё равно.
В шесть десять утра она заехала домой. Олега не было — он ещё «в гараже». Нина поднялась на четвёртый этаж. Открыла своим ключом. В квартире была Маша —
спала у себя в комнате. Нина сняла куртку, стащила кроссовки, прошла на кухню. Поставила чайник. Села.
На холодильнике — магнитик с ромашками из Суздаля. Они ездили в Суздаль в две тысячи девятнадцатом, втроём, на майские. Фотографии остались — где Олег
катает Машу на прокатной лошади, и Нина снимает на телефон, и у всех троих счастливые лица.
Нина сняла магнитик. Положила в карман халата.
Пошла в спальню. Открыла шкаф. Достала большую клетчатую сумку-челночницу — такую, с какими старухи ездят на рынок. Начала складывать туда Олеговы
рубашки. По одной. Не рвала, не мяла — аккуратно, сложенными, как для командировки. Набила сумку. Потом вторую сумку. Потом его ботинки. Потом его бритву
из ванной. Потом его зимнюю куртку. Зубную щётку — тоже.
К семи тридцати утра вещи были собраны. Три сумки. Она поставила их в прихожей, у двери. Потом прошла на кухню. Села за стол. Налила чай. Достала телефон.
Маша проснулась в восемь.
— Мам? Ты дома? Я думала, ты спишь.
— Нет, Маш, не сплю. Сядь. Мне надо тебе сказать одно.
---
Маша села. В пижаме с мишками, волосы растрёпанные. Двадцать лет. Студентка третьего курса. Всегда мамина дочка.
— Маш. У папы другая женщина. Семь месяцев уже. Я узнала сегодня ночью, случайно — у меня в такси её везла, любовницу эту. Девочка не знала, что я — его
жена. Она мне всё сама рассказала — и про неё, и про папу. Имя — Алина, двадцать восемь лет. Папа ей снимает квартиру в Химках, на Полевой. Деньги туда
таскает из нашего бюджета — семьсот сорок пять тысяч с марта, я вчера проверила.
Маша молчала. Рот открылся, закрылся. Потом она заплакала — тихо, в ладонь.
— Мам. Это точно? Не ошибка?
— Точно, Маша. Я её до квартиры довезла. В подъезд зашла. Там папина «Крета» стояла, припаркованная, его — я номера знаю наизусть. И она мне про него
рассказывала — что он строитель, Олег Петрович, пятьдесят три года, фирма «ОлегСтрой», жена «развалилась», дочка-студентка. Всё совпадает.
Маша плакала ещё минуту. Потом вытерла лицо тыльной стороной ладони.
— Мам. Что ты хочешь делать?
— Разводиться. Делить всё пополам. По закону.
— А я?
— А ты — с мной. Ты со мной, Машенька. Папе ты не чужая, но сейчас он для тебя будет другой папа — воскресный. Ты захочешь с ним общаться — общайся. Не
захочешь — не надо. Я тебя не подталкиваю ни туда, ни сюда. Ты взрослая.
— Мам, я за тебя.
— Я знаю.
Маша встала, подошла к ней, обняла. От неё пахло сном и мандарином. Нина прижала её к себе. Не плакала. Слёз у неё с четырёх утра не было.
В восемь сорок семь раздался скрежет ключа в замке. Олег. Вернулся из «гаража». Нина высвободилась из Машиных рук, встала, встретила его в прихожей.
Олег посмотрел на сумки. Посмотрел на Нину. Посмотрел на Машу в дверях кухни. Лицо у него стало постепенно — сантиметр за сантиметром — серым.
— Нин. Что это?
— Твои вещи, Олег. Ты уходишь. К Алине. На Полевую, сорок семь. Я её вчера туда довезла в такси. Три двадцать четыре утра, если точно. Ты был в квартире —
«Крета» стояла у подъезда.
Он открыл рот. Потёр переносицу. Это был его жест правды, за которой идёт ложь.
— Нин. Это не то, что ты думаешь.
— Олег. Я таксистка восемь лет. Я не думаю. Я адреса знаю. Я людей вожу. Мне сегодня ночью твоя девочка рассказала всю твою историю сама, без расшифровок.
Я всё знаю. Имя. Адрес. Сколько денег ты ей перевёл из наших — семьсот сорок пять тысяч с марта. Фото, которое ты ей показывал, где я в халате, — это ты
в январе снимал, когда я после гриппа болела. Ты ей сказал, что я «развалилась».
Олег молчал. Потом сказал:
— Нин. Я… я запутался. Ты понимаешь, она молодая, она слушает меня…
— Олег. Я тебя слушала двадцать восемь лет. Мне надоело. Твоя очередь кого-то молодого слушать.
— Маш, доча, — он повернулся к Маше. — Маш, давай я тебе…
— Пап. — Маша сказала тихо. — Мама тебе всё сказала. Бери сумки и уходи.
— Маш…
— Уходи, пап. Я тебя люблю. Но сейчас — уходи. Я тебе позвоню. Когда смогу.
Олег стоял. Посмотрел на три сумки. Посмотрел на Нину. Потом наклонился, взял одну сумку, пошёл к двери. Обернулся. Сказал:
— Нин. Мы же двадцать восемь лет…
— Да, Олег. Двадцать восемь. А со Стасей в «Пушкине» ты вчера ужинал. Пятнадцать тысяч оставил. За одну ночь. Мне ты на пятидесятилетие духи за шестьсот
купил. Не надо про двадцать восемь.
Он взял вторую сумку. Третью. Вышел. Дверь закрылась.
Нина повернула замок на два оборота. Прижалась лбом к двери. Постояла.
Потом выпрямилась. Пошла на кухню. Маша уже поставила новый чайник.
— Мам. Будешь чай?
— Буду, Машенька. И сырники, если есть.
— Есть. Я утром напеку.
— Напекай.
Маша встала к плите. Нина села. Налила себе из того чайника, что уже стоял. В чашку с ромашками — Суздаль, две тысячи девятнадцатый, последний добрый год.
Магнитик из халата достала, повертела в пальцах. Положила обратно на стол.
---
Прошло четыре месяца.
Развод прошёл в декабре. Без скандала — Олег не сопротивлялся, видимо, Алина ему на ухо шептала, чтоб не тянул, скорее бы заключил новый брак. Они вроде
как собрались жениться, но Нина об этом узнаёт только из обрывков маминых разговоров с Машей — Маша отцу теперь звонит раз в две недели.
Квартиру продали. Деньги разделили пополам. Нина купила себе однушку в том же районе — чуть поменьше, на втором этаже, но с балконом на юг. Маша осталась
у Нины — они вдвоём. Свою половину денег Олег вложил, видимо, в новую жизнь — Нина не интересуется.
«Крету» продали тоже. Нина купила себе новую — «Киа Рио», тёмно-серую. С лизинга своего Логана слезла — доплатила остатком, забрала машину в
собственность. Две машины теперь. На «Логане» работает, на «Рио» ездит по делам.
Машины — это то, что она понимает. И любит.
В такси Нина осталась. Ночные смены тоже взяла обратно — в доме всё равно никого не ждёт допоздна. Зарплата у неё хорошая — тысяч семьдесят в месяц. На
жизнь хватает, ещё откладывает на Машино окончание института.
Алину она больше не встречала. Заказ такой случайный — раз в сто лет. Нина её в приложении заблокировала, на всякий случай. Олега Алина, судя по всему, не
бросила — они переехали в квартиру в Химках. На Полевой. Той самой.
Симпатичная девочка. Молодая. Пусть живёт.
---
Сегодня суббота, январь. Нина с Машей пекут блины. Маша сидит на кухне с ноутбуком — пишет курсовую «Библиотека как культурный центр малого города». Нина
переворачивает блины, сковорода шипит. Пахнет тестом и маслом.
В кухне — магнитик из Суздаля. С ромашками. Нина его повесила на новый холодильник, когда переехала. Олег в Суздаль в две тысячи девятнадцатом ещё был
хороший. Магнитик не его. Магнитик — их с Машей. Они с Машей на нём втроём — папа стёрт ластиком памяти.
На телефоне у Нины — сигнал. Заказ принять? Не в эту ночь. У неё сегодня выходной.
— Маш, — говорит Нина. — Давай я тебе с сгущёнкой блинчик сделаю, а?
— Давай, мам.
Нина разворачивает сгущёнку. В баночке ещё много.
«Ничего, — думает Нина. — Жизнь — это когда можешь сгущёнку на блин положить, и рядом сидит твой самый близкий человек. Остальное — это декорации.
Декорации менять можно».
Она кладёт ложку сгущёнки на Машин блин. Маша улыбается — не отрываясь от ноутбука.
За окном падает снег.