Глава седьмая.
Мыло в луже и всё про всё.
Больше всего на свете не люблю спать в ночной рубашке. Почему-то бабушка решила, что мне это удобно. Может, потому что Наташка больше всех пищала, что это красиво и удобно.
— Бабулечка, — сюсюкала она, повиснув на бабушке, — у меня никогда не было такой красивой ночной рубашки. Она очень тёплая и мягкая.
Ох уж эта Наташка! А обо мне кто‑нибудь подумал? В этом же никак не получается спать. Лучше уж в трусах и майке — там всё понятно, а вот в этой ночной рубашке очень много непонятностей.
— Я не буду спать в девчачьей ночнушке, — пыхчу я недовольно. — Она жаркая, и я в ней запутываюсь, а как распутаться — не знаю. От этого мне ещё жарче. Ну, можно я буду спать в трусах?
— Не ной, — строго прекращает моё нытьё бабушка. — Бери пример с Наташеньки; хоть бы раз она захныкала по пустякам.
— Да она всё время ноет по пустякам, — бурчу я себе под нос. — Мне резинки давят на руки.
— Не выдумывай. Ничего они не давят. И потом, это не резинки, а манжеты.
— Ну, они ведь девчачьи, а я ведь мальчик. Разве это правильно, когда у мальчика вот эти вот… как их там… И потом, мне в рубашке трудно перелезать через Наташку. Можно я буду спать на диване?
— Так, всё, — снимает с меня ночную рубашку бабушка. — Манжеты перешью, чтобы не сдавливали ничего, а в остальном — без изменений. Ночью в доме прохладно, и рубашка в самый раз.
Бабушка уходит, а Наташка остаётся, вертится вокруг меня и задумчиво крутит косичку.
— Я маме расскажу, когда она приедет, что ты бабушке устраиваешь концерты, — крутит она уже две косички. — Думаешь, тебе всё можно?
— А тебе? — натягиваю я шорты и футболку.
— А я не вредничаю, — кривит Наташка губы.
— Зато ябедничаешь, — провожу я пальчиком по крышке пианино. Чего мне возле Наташки стоять? Лучше я займусь пианино.
— Бабушка не разрешает трогать пианино, — отталкивает она мою руку.
— А в нос хочешь? — тут же сжимаю я кулак и сую ей его под нос. — Хочу и трогаю.
— Ты бестолковый, — с трудом выговаривает Наташка новое слово, которое услышала от мамы. Мама меня так назвала однажды, когда я измазался мороженым. Мы ходили на парад. Там шли солдаты, а мама мне дала мороженое. Как можно смотреть на солдат и есть мороженое? Вот это я маме и сказал, когда оно на меня накапало. Мама, конечно, всё вытерла и немножко меня поругала, а Наташка показывала мне весь в мороженом язык и шёпотом повторяла всё, что говорила мне мама.
— А ты вредина, — разглядываю я двух рыбок на тумбочке у зеркала и трогаю их глаза.
— Если ты их сломаешь, я расскажу бабушке, что ты нарочно их трогал.
— А я тогда сломаю велосипед у Али, — засунул я руки в карманы шорт и прищурил один глаз.
— Ну и ломай, — показала она мне язык и убежала во двор. Я слышал, как они с бабушкой о чём‑то говорили, но слов не разобрал. Наверное, Наташка всё‑таки наябедничала, и я представил вдруг, как бабушка терпеливо ждёт меня на крыльце, а в руках у неё скрученное в трубочку полотенце. И вот я выхожу на крыльцо, а бабушка разворачивает своё полотенце и очень громко, как в кино, говорит, что мне нельзя, а что можно и какое будет наказание, если я не буду слушаться. Ну, знаете, как в сказке про Золушку, когда принц отправил гонцов во все концы страны. Они скакали на конях, трубили в трубы и громко звали всех мерить прозрачную тапочку, только у бабушки не было коня, трубы и шляпы с перьями. А тапочки на ногах были самые обыкновенные. Я представил бабушку на коне в шляпе с перьями и как на скаку она размахивает шашкой, что не выдержал и тихонько засмеялся, а чтобы меня никто не услышал, прижал ладошку ко рту.
— Ты чего это? — услышал я за спиной и обернулся. Бабушка с беспокойством смотрела на меня. — Что во рту?
— Ничего, — открыл я широко рот. Бабушка внимательно его осмотрела.
— А чего на корточках сидел и рот ладошкой держал? — продолжала беспокоиться она.
— Чтобы никто не слышал, — ответил я и, вспомнив бабушку на коне с шашкой в руках, снова прижал ладошку ко рту, чтобы не рассмеяться.
— Да что с тобой? — не на шутку встревожилась бабушка и, взяв меня за другую руку, развернула к себе. Тут уж я не выдержал. Я смеялся до слёз и не мог толком объяснить свою фантазию. Из моих всхлипываний, невнятного бормотания и смеха бабушка поняла только про Золушку, а про себя на коне, в шляпе и с шашкой она просто не разобрала. И хорошо, а то обиделась бы и сшила бы мне ещё одну ночную рубашку.
Отправив меня смеяться во двор, она села за свою швейную машинку. Лучше бы не садилась и не перешивала манжеты на рукавах. Может, тогда бы ничего не случилось.
Все утро мы с Наташкой во дворе играли в разные игры. Сначала это были прятки, но когда я свалил с верстака дедушкины инструменты, нас бабушка отправила на крыльцо и дала пластилин, но он оказался таким твёрдым, что мы пошли играть за дом в Наташкиных кукол. На самом деле играла она, а я подсматривал в щёлку в заборе, что в своём дворе делала баба Маруся. Как она увидела, что я за ней подглядываю, не знаю. Только кричала она очень громко, и бабушке пришлось отправить нас на кровать под виноградом и сунуть Наташке и мне книжки. Показав, откуда и докуда читать, снова пошла в дом перешивать на моей рубашке рукава, а может, что‑то другое. Мы с Наташкой честно всё прочитали и стали прыгать на кровати, представляя, что мы циркачи. Сначала мы прыгали, сидя на попе, потом — сидя на коленках, а когда нас с кровати погнал дедушка, мы уже прыгали, стоя на ногах, и срывали виноградинки. Иногда сорвать незаметно не получалось, и сбитые нашими головами виноградины разлетались в разные стороны по двору. На возмущения деда из дома выглянула бабушка и, позвав нас, дала в руки по венику и налила тут же, во дворе под краном ведро воды.
— Сначала всё побрызгаете, чтобы пыль не летела, потом вот тут подметёте. Мусор соберёте в кучки. Понятно? — мы согласно закивали головами. — И помните, я за вами слежу.
— Хорошо, бабушка, — пискнула Наташка и показала мне язык. — Всё из‑за тебя, — она проводила бабушку глазами и стукнула меня веником.
— Это ты сказала прыгать на кровати, — не остался я в долгу и стукнул её веником в ответ.
— А ты за бабой Марусей подглядывал, — плеснула Наташка в меня водой.
— А чего она про мыло громко ругалась? — плеснул я тоже в ответ водой.
— Какое мыло?
— Откуда я знаю! Только мыло это ничего не отстирывает, даже трусы. Вот я и захотел посмотреть.
— Что посмотреть? — не поняла Наташка.
— Трусы! — набрал я полные ладошки воды и выплеснул на асфальт.
— Чьи трусы? — округлила она глаза.
— Бабмарусины, чьи же ещё, — рассмеялся я.
— Дурак! Это же стыдно! — Наташка схватила веник и несколько раз меня им шлёпнула. — Всегда из‑за тебя нас ругают!
— Ах, так! — размахнулся я своим веником. — На тебе, на тебе, на тебе! Получай, белогвардеец поганый!
Мы с Наташкой не просто размахивали вениками и плескали друг в друга водой, мы устроили прямо настоящее побоище. А кричали так, что на наши крики прибежал и дед, и бабушка, и баба Маруся, и даже кто‑то из соседей Климкиных. Веники у нас отобрали, разлитую воду дедушка вымел метлой, а нас с Наташкой поставили в доме в углы, в разных комнатах.
— Через полчаса будем обедать, а если кто‑нибудь из вас не уймётся, — бабушка посмотрела поверх очков только на меня, — пусть пеняет только на самого себя. Вам понятно?
— Ага, — промямлили мы с Наташкой, каждый из своего угла, и терпеливо принялись ждать обеда. Когда бабушка застрочила на машинке, я на цыпочках вышел из угла и прокрался к дверям.
— Наташка, Наташка, — громко шипел я, боясь, что бабушка меня услышит.
— Чего? — выглянула из своей комнаты Наташка.
— Есть хочешь? — спросил я её шёпотом.
— Ещё как, — грустно кивнула она головой.
— А полчаса — это много? — я чувствовал, как мой живот бурчит всё громче и громче.
Но Наташка ответить не успела, потому что бабушкина машинка замолчала. То ли она просто остановилась, то ли бабушка услышала нас с Наташкой. Я очень тихо нырнул в свой угол и стал терпеливо ждать, когда пройдут эти полчаса. Но долго ждать не пришлось: наказание закончилось, и мы вприпрыжку помчались на кухню. Дед, увидев меня, отодвинул на верстаке подальше от края инструменты и зачем‑то потрогал тиски. Во время обеда он задумчиво поглядывал на нас с Наташкой и громко вздыхал.
В этот раз после обеда бабушка нас с Наташкой не отправила спать, а дала нам снова по книжке. Наташка, конечно, читала лучше меня: ведь с ней бабушка продолжала заниматься, а я просто сидел рядом за столом и внимательно слушал. Но я всё равно научился читать — только по слогам, — и уже понимал, какое слово складывалось из слогов. Я читал медленнее, чем Наташка, да ещё и вслух. Наташка тоже читала вслух, но не так громко, как я, поэтому бабушка нас с ней так рассадила, что мы друг друга просто не могли услышать. Я читал в доме, а Наташка — на кухне, возле бабушки.
Ух, и интересная книга мне досталась — про высокого человека в стране маленьких человечков! Я так начитался, что даже… уснул. И мне приснилось, что я очень большой, а маленькие человечки от меня всё время убегали. Они бежали и кричали: «Мыло, мыло! Плохое мыло!»
Человечки были все как один похожи на бабу Марусю, от чего мне становилось смешно; я хватал большую дедушкину метлу и сметал их в маленькие кучки, а они копошились и грозились намылить мне шею. Когда они выбирались из кучек, я снова их подметал и кидался в них большими виноградинами. Сколько длилось это сражение, я не знаю, потому что меня разбудила бабушка и отправила на кухню полдничать.
— Наташка, — торопливо жевал я пирожок, запивая его компотом, — мне приснился такой интересный сон про маленьких человечков, а тебе что‑нибудь снилось?
— Нет, — болтала она ногами под столом.
— Почему? — удивился я.
— Потому что я не спала. Я помогала бабушке лепить пирожки.
— Это нечестно! — возмутился я сквозь пирожок, которым был набит мой рот. — Я, значит, спал, а ты… Это нечестно!
— Да? А когда ты бабушку с дедушкой обманывал, что тебя тошнит? Это было честно? — затараторила Наташка. Я молча таращил на неё глаза и даже перестал жевать. И когда я собрался сказать, что она вредина, вдруг на улице так загрохотало, что мы очень испугались. А потом как полил дождь! В кухню забежал мокрый с головы до ног дедушка.
— Ух ты! — выдохнул я. От дождя стало так прохладно, что у меня по телу побежали маленькие мурашки. — Дождик, дождик! — заорал я во всё горло, отчего дедушка вздрогнул и залпом выпил компот, стоявший на тумбочке возле двери. — Лей, лей, лей! На меня и на людей!
Наташка и дед смотрели на меня, как тогда, когда я сказал, что меня тошнит.
— Ты того? — она покрутила пальцем у виска.
— Сама такая, — хмыкнул я и счастливо улыбнулся. Радоваться надо всему: солнышку, дождику, мокрому деду и даже крикам бабы Маруси, а она пальцем крутит. Эх, ничего Наташка не понимает, хоть и старше меня.
Пока я об этом думал, дождик кончился, и дедушка пошёл в дом переодеваться, а мы с Наташкой стали мерить лужицы во дворе: Наташка — палочкой, а я — шлёпая по лужам босыми ногами. И, конечно же, это увидела бабушка. Я получил нагоняй и резиновые сапоги, а ещё вязаную кофту, и был выставлен за калитку. Наташка тоже получила резиновые сапоги и вязаную кофту, только без нагоняя.
На поляне никого не было — может, потому что испугались дождя и поэтому не вышли гулять? Мы зашли за Галкой и Аминаткой, но их не оказалось дома: их соседка сказала, что они всей семьёй с самого утра уехали к двоюродной сестре на день рождения, и пригрозила, что, если мы не перестанем грохотать в ворота, она вызовет участкового. Но это было не самое последнее огорчение. Гулять вообще никто не вышел, и мы сидели грустные на мокрой лавочке и болтали ногами в резиновых сапогах.
Мы бы так и скучали с Наташкой, если бы не баба Маруся.
— Что? Никого нет? Не с кем поорать? — крикнула она нам, выйдя из своего двора за калитку. Наверное, специально вышла, чтобы у нас настроение ещё больше испортилось. — Хороший хозяин в такую погоду собаку не выгонит, а вас, шалопаев, бабка выставила. Ха‑ха! И поделом! Может, хоть немного от вас покой будет.
— Вот вредина, — сказал я, когда баба Маруся скрылась у себя во дворе. — Надо ей калитку намазать мылом.
— Зачем? — не поняла Наташка.
— Затем! — спрыгнул я с лавочки. — Выходит баба Маруся за калитку и ходит перед нами деловая, а тут дождь как польёт, она как побежит домой — хвать за калитку, а она скользкая и не открывается. Пока будет открывать, намокнет вся и станет похожа на своих куриц.
— А где мы мыло возьмём? — почему‑то шёпотом спросила Наташка.
— На кухне, — так же шёпотом ответил я.
— А если бабушка спросит, зачем мы идём на кухню? — сомневалась сестра.
— Скажем, что попить пошли.
Мыло, конечно же, мы достали и вынесли за калитку. Бабушка ничего не заподозрила, но вот как теперь натереть калитку бабы Маруси, если кусок мыла сухой‑пресухой? Его ведь дождик не намочил.
— Давай положим его в лужу, — предложила Наташка.
— Давай, — согласился я и бросил его в лужу прямо перед калиткой бабы Маруси.
Сидеть и ждать, когда мыло начнёт таять, нам совсем не хотелось. Поэтому мы решили, что пусть тает само, а мы будем играть. И так заигрались, что про мыло в луже забыли, а потом нас позвала домой бабушка. И не вспомнили бы, если бы не крики бабы Маруси. Она и ругалась, и кричала, что внуки Полины Андреевны приехали ей на погибель, и обещала, что она так это не оставит и пойдёт до участкового. Мы с Наташкой сжались за столом от предстоящей взбучки и не поднимали глаз ни на бабушку, ни на деда.
— Иди, — только и сказал дед и шумно отхлебнул чай. Бабушка шумно отодвинула табурет и вышла из кухни. Потом мы с дедом слышали, как она успокаивала бабу Марусю, а та вопила, что из неё хотели сделать инвалидку или фигуристку, потому что она, выйдя за калитку, поняла, что значит, когда уходит земля из‑под ног. А ещё она кричала, что если бы не её вишни перед двором, катиться бы ей на куске мыла далеко и долго. И ещё неизвестно, куда бы она на одной ноге докатилась.
Нас сразу же после ужина отправили спать. Надев на Наташку и натянув на меня (потому что я сопротивлялся, выставляя в стороны локти) ночные рубашки, бабушка загнала нас в кровать, выключила в комнате свет и, прикрыв дверь, ушла. Из другой комнаты доносился звук телевизора, а мы лежали и тихонько разговаривали:
— Не надо было кидать в лужу мыло, — шептала Наташка.
— Зато теперь баба Маруся знает, что такое фигурное катание, — водил я пальцем по ковру, повторяя линии, кружочки и завитушки. — Она может стать запросто чемпионкой. Эх, жалко, что я не видел, как она катилась на мыле. Представляешь, выходит она из калитки, а тут мыло, — вскочил я на кровати и стал представлять, как баба Маруся катится по земле, как в фигурном катании. — А тут её вишни, и она — хлоп! — прямо лбом в дерево, и — бах! — свалилась и валяется…
— А коза её Валька садится на попу и хлопает ей своими копытцами, —хихикает Наташка.
— А индюки трясут соплёй и кричат на разные голоса: «Баба Маруся сделала двойной тулуп и не смогла удержаться на ногах! Ой‑ой‑ой, как же жалко, баллы за произвольную программу будут снижены!»
Мы с Наташкой покатились со смеху. Зажав рты ладошками, болтали ногами и подпрыгивали на кровати. Нашу возню услыхала бабушка и заглянула в комнату. Мы тут же замерли, как будто ничего и не было, а потом неожиданно заснули.
Но я спал недолго, проснулся от того, что захотел в туалет по‑маленькому. Бабушка ставила нам с Наташкой ночнойгоршок у входной двери. Нет, чтобы поставить под кровать, но так, она говорит, будет пахнуть содержимое на весь дом. Я как‑то сказал, что могу и во двор выбежать. Правда, до туалета бежать ночью страшно, а вот под какое‑нибудь дерево сходить — так это, вообще, легкотня. Но бабушка не разрешает под дерево, поэтому у нас с Наташкой один горшок на двоих.
Я быстро‑быстро стал лезть через Наташку, но запутался в рубашке. И когда выпутался и слез с кровати, бежать уже никуда не надо было. Подо мной образовалась лужа. Я стоял и хлопал спросонья глазами, не зная, что делать: будить Наташку, бабушку или скрыть следы преступления. Выбрал третье. Быстро стащил с себя мокрые трусы и ночную рубашку. В темноте отыскал и натянул шорты, лужу быстро вытер рубашкой и вместе с мокрыми трусами засунул за батарею. Потом, забравшись в кровать, сладко заснул.
Утро началось с хлопанья дверей и открывания окон. Наташка сидела на кровати, зажав нос двумя пальцами, а в комнате пахло так, будто описалась целая группа детсадовских малявок. Увидев меня в одних шортах, бабушка спросила только:
— Где?
Я показал на батарею. Там у самой Наташкиной головы лежало и плохо пахло моё ночное происшествие.
— Я не успел. Запутался в рубашке и… не успел, — тихо сказал я, и слёзы брызнули из глаз так, будто открыли кран на полную. Они лились и лились, а бабушка обнимала меня и гладила по голове. Она больше не сердилась на нас с Наташкой за всё про всё.
Конечно, нас ждала генеральная уборка: бабушка будет отмывать бледное пятно на полу, батарею и за батареей, и мы обязательно будем ей помогать. Но одно я знал точно: в ночной рубашке я больше спать не буду, чтобы не путаться и успевать добежать до ночного горшка.
Продолжение следует...
Понравилось? Ставьте 👍 и подписывайтесь !
Жду Ваших комментариев !