Вечер наваливался на побережье мягкой, почти ощутимой тяжестью. С моря тянуло йодом и прелыми водорослями. Сентябрь в этих краях был особенным месяцем — бархатным, сговорчивым, когда солнце уже не жгло до волдырей, а вода оставалась ласковой и густой, как подогретое молоко. Отель «Горизонт» дышал размеренно и сыто: в пятнадцати номерах горел свет, на кухне домывали тарелки после ужина, а администратор Алла Петровна, поправив очки в тяжелой роговой оправе, щелкала костяшками стареньких счетов, сверяя кассу.
Антон сидел на террасе, выходящей прямо к обрыву. В одной руке дымилась кружка с крепким чаем, в другой — мятая пачка счетов за электричество. Мысли текли вяло, убаюканные мерным шумом прибоя. Он любил это время — час между суетой дня и глубокой ночной тишиной, когда отель принадлежал только ему, а не постояльцам с их капризами и ожиданиями.
Телефон завибрировал, заскрежетав по деревянной столешнице. На экране высветилось: «Вера Павловна, тетя». Антон поморщился, словно от зубной боли, но трубку взял. С родней у него отношения были… сложными. Скорее, никакими.
— Антошенька, родненький, здравствуй! — голос Веры Павловны лился патокой, но в самой глубине его, как осколок стекла в меду, чувствовалась сталь. — Не разбудила? А мы тут сидим, чаёвничаем, о тебе вспоминаем. Людочка фотографии твоего отеля в этом, как его, в сети нашла. Красота-то какая! Прямо райский уголок.
— Здравствуйте, тетя Вера. Не разбудили. Что-то случилось?
— А что у нас может случиться? Мы люди простые, не столичные. Просто поговорить. Соскучились. Ты совсем пропал, не звонишь, не пишешь. Нехорошо, Антоша, родная кровь — она ведь не водица.
Антон промолчал, отпив глоток чая. Он знал эту манеру: сначала ласковые слова, потом просьба, от которой невозможно отказаться, не прослыв неблагодарным.
— Ты пойми, Антоша, — продолжала Вера Павловна, и голос ее стал чуть тверже, деловитее. — Городу сейчас туго, цены растут, на всё нужны деньги. А у тебя же, слава богу, всё есть. Дело налажено. Зиму отель пустует, мы в курсе. Мы тут с Людочкой, с Игорем и Павлом Петровичем посоветовались и решили: на майские мы к тебе всей гурьбой рванем. Человек десять, не больше. Детишек проветрить, самим косточки на солнышке погреть.
Антон поперхнулся чаем.
— Теть Вер, майские — это высокий сезон. У меня уже всё расписано под бронь на полгода вперед. И не пустует отель зимой — там ремонт, профилактика, я же не могу просто закрыть его и уехать.
— Ой, да брось ты! Какая бронь? Своим людям откажешь? Мы люди не гордые, Антошенька. Нам хоромы не нужны. В холле на раскладушках поместимся, в крайнем случае. Или вон, в восточном крыле, где у тебя, говорят, кладовки. Проветрим, полы помоем — нам не привыкать. Зато на море бесплатно посмотрим. А то цены нынче в ваших краях — будь здоров, кусаются.
У Антона внутри всё похолодело. Не от злости даже — от какого-то щемящего чувства несправедливости. «Бесплатно посмотрим». Словно он тут не бизнес строил, а шалаш на пляже для всех желающих. Словно его труд, его бессонные ночи с перфоратором и лопатой ничего не стоят.
— Тетя Вера, я не могу, — сказал он, стараясь сохранить ровный тон. — Это моя работа. Я живу этим. Если я начну раздавать номера родственникам бесплатно, я просто вылечу в трубу. Это не жадность, это математика.
— Математика у него, — фыркнула трубка голосом Веры Павловны. — А о душе ты не думаешь? Дедушка Григорий, покойный, наверное, в гробу переворачивается. Он этот дом для кого строил? Для семьи, а не для наживы. Ладно, Антош, не будем по телефону ссориться. Мы уже и билеты присмотрели на поезд. До встречи в мае. Не болей.
В трубке запищали короткие гудки. Антон отшвырнул телефон и уставился в темнеющее море. Оно было спокойным, но где-то далеко у горизонта уже зарождалась черная полоса — предвестник ночного шторма.
Май выдался жарким, почти июльским. Отель гудел, как улей. В номерах не было свободных мест, на завтрак выстраивалась очередь за сырниками с вишневым вареньем, а пляж пестрел зонтиками и надувными кругами. Антон крутился, как белка в колесе: то водонагреватель забарахлил, то постояльцы из тринадцатого номера потеряли ключ, то поставщик задержал свежую зелень. В этой суете он почти забыл о том октябрьском разговоре с теткой. Почти.
Автобус, нанятый Верой Павловной, остановился у ворот отеля ровно в полдень, когда солнце стояло в зените и плавило асфальт. Антон как раз принимал заказ у рыбного поставщика. Дверцы автобуса с пневматическим шипением распахнулись, и на гравийную дорожку высыпало целое семейство — шумное, пестрое, груженное сумками, баулами и пакетами с провизией.
Первой, величественно ступая, словно царица на богомолье, спустилась Вера Павловна. На ней был легкий крепдешиновый костюм немыслимого василькового цвета и соломенная шляпа с широкими полями. За ней семенила Людочка, ее невестка — женщина неопределенного возраста с усталым лицом и вечно поджатыми губами. Двое ее детей, мальчик и девочка лет семи-восьми, тут же принялись носиться по клумбам, сминая бархатцы. Игорь, племянник Антона, высокий тридцатилетний парень с модной стрижкой и в дорогих солнцезащитных очках, спрыгнул с подножки последним, небрежно бросив сигарету в гравий.
— Дядь Антох! — заорал он на всю округу, широко улыбаясь. — Принимай гостей! Ух ты, как ты тут всё облагородил! Прямо Лазурный берег, честное слово.
Антон, вытирая руки о рабочую ветошь, подошел к ним.
— Здравствуйте. Вы бы хоть предупредили, что приедете днем. У меня всё занято.
— А мы и не просим многого, — Вера Павловна сняла шляпу и обмахнулась ею, как веером. — Где тут у тебя восточное крыло? Мы люди не гордые, но деточкам нужен покой. И нам с Павлом Петровичем, — она кивнула на молчаливого мужа Людочки, который уже выгружал из багажника огромную кастрюлю, — какой-нибудь номерок с видом на воду. Чтоб море слышно было.
— Номера с видом на воду проданы до октября, — ровно ответил Антон. — Восточное крыло на реконструкции, там штукатурка сыпется.
— Ничего, мы подстелем газетку, — не унималась Вера Павловна. — Скатерть вот нашу, с петухами, постелим, и будет уют.
Они двинулись к главному корпусу, не спрашивая разрешения. Игорь по-свойски открыл дверь, пропуская женщин вперед. Постояльцы, прогуливающиеся по дорожкам, с недоумением оглядывались на шумную процессию, тащившую клетчатые сумки, из которых торчали горлышки бутылок с подсолнечным маслом и банки с солеными огурцами.
Антон попытался остановить их у стойки администратора, где сидела растерянная Алла Петровна.
— Давайте так, — сказал он, чувствуя, как к вискам приливает кровь. — У меня есть одна хозяйственная комната в подвальном этаже, там есть раскладушки. И еще чердачное помещение. Больше предложить не могу.
— В подвал? Детей в подвал? — ахнула Вера Павловна. — Антоша, побойся бога!
— Ну дядь Антох, что ты как неродной, в самом деле? — Игорь по-хозяйски хлопнул его по плечу. — Ну потеряешь пару броней, делов-то. Мы ж свои люди — сочтемся! Расслабься, выпей с нами вечером. У нас и закуска своя.
Вечером они вытащили во двор мангал, который стоял у сарая для инвентаря, и разожгли огонь прямо под окнами второго корпуса, где жили пожилые пары, приехавшие за тишиной и покоем. Запах шашлыка и едкий дым потянулись в распахнутые окна. Первой не выдержала супруга одного из постояльцев — сухонькая старушка с безукоризненной укладкой. Она вышла на балкон и, прищурившись, позвала мужа:
— Виталий, ты посмотри, что делается! У нас тут номер для некурящих, а они коптят, как паровозная топка.
Сам Виталий, грузный мужчина в отставке, спустился вниз. Он не кричал. Он подошел к Антону, который безуспешно пытался убедить Игоря переставить мангал за угол, и сказал тихо, но так, что каждое слово впечатывалось в сознание:
— Вы, милейший, или отельер, или тряпка для утирания семейных соплей. Определитесь уже. Я за этот «люкс» заплатил немалые деньги, и в договоре четко прописано: тишина после одиннадцати. Сейчас десять. Еще час, и я вызываю полицию. А завтра пишу отзыв во все возможные места, что ваш отель превратился в цыганский табор.
Взгляд его уперся в Антона. В нем не было злобы — только усталое презрение взрослого человека к нерадивому мальчишке.
От этой фразы у Антона впервые за долгие годы дернулся кадык. Он промолчал, но внутри что-то оборвалось. Какая-то тонкая нить, связывавшая его с иллюзией, что «родня есть родня».
Ночь укрыла отель тяжелым одеялом тишины, нарушаемой лишь далеким лаем собак в поселке да плеском волн о бетонный волнорез. Родственники, наевшись шашлыка и вдоволь накричавшись, угомонились. Антон разместил их где смог: тетку с Павлом Петровичем — в каморке под лестницей (Вера Павловна долго возмущалась, называя это «чуланом для швабр»), Людочку с детьми — в кладовой на втором этаже, где стояла старая тахта, а Игорь, недолго думая, оккупировал беседку во дворе, расстелив там спальный мешок.
Сам Антон не спал. Он сидел в своей крошечной каморке за кухней, тупо глядя в стену. Слова пожилого постояльца жгли изнутри каленым железом. «Тряпка для утирания семейных соплей». Как точно и как больно.
Он поднялся и, накинув старую дедову куртку-штормовку, вышел во двор. Ноги сами понесли его в обход главного корпуса, к неприметной двери, ведущей в подвал. Это место он не любил. Там пахло сыростью, машинным маслом и чем-то еще — сладковатым и тленным, как память о прошлом.
Подвал был царством старого инструмента, запасных досок, банок с краской и прочего хлама, который жалко выбросить. Но главным его сокровищем был огромный, окованный ржавыми железными полосами сундук, стоящий в самом дальнем углу. Сундук деда Григория.
Антон зажег тусклую лампочку под потолком и присел на корточки перед сундуком. Пальцы привычно скользнули по шершавому дереву, по царапинам и вмятинам, каждая из которых была частью истории. Он не открывал его уже года два — с тех пор, как положил туда старые чертежи и дедову записную книжку в клеенчатой обложке.
Вдруг рука его замерла. У правого угла крышки свежая царапина — длинная, глубокая, обнажившая светлое, еще не потемневшее от времени дерево. Кто-то совсем недавно пытался открыть сундук, и пытался грубо, возможно, монтировкой или большим ножом. Замок был цел — старый амбарный замок дед мастерил сам, и открыть его без ключа было почти невозможно. Но сам факт…
Антон выругался сквозь зубы. Родня! Кому еще? Пока он разбирался с мангалом и постояльцами, кто-то из них уже шарил в подвале.
Он достал ключ, висевший на шее на простом кожаном шнурке, и открыл замок. Внутри всё было на месте, но перерыто. Кто-то искал не старые чертежи — это точно. Что тогда? Драгоценности? Деньги? Какие-то мифические клады, о которых, возможно, ходили слухи в семье?
Антон сел прямо на холодный бетонный пол, прислонившись спиной к сундуку, и закрыл глаза. Перед мысленным взором встало лицо деда — Григория Степановича. Морщинистое, обветренное, с хитрым прищуром голубых, выцветших от солнца и соли глаз.
Дед строил это здание в конце шестидесятых для заводского профилактория. Он был прорабом, потом начальником участка. Строил на совесть, зная, что море — стихия коварная, всё сгноит и сломает, если сделать на «авось». А в девяностые, когда завод рухнул и всё пошло с молотка, он выкупил этот полуразрушенный остов за бесценок. Выкупил на свои, кровно заработанные, когда прочие родственники крутили пальцем у виска: «Гриша, ты спятил, кому это надо?»
Антон помнил, как пятнадцать лет назад, еще при жизни деда, приехал сюда. Молодой, горячий, после увольнения с завода. Дед тогда уже сильно сдавал, ноги не ходили. Он лежал в кресле-качалке на этой самой террасе и смотрел, как море съедает подпорную стену.
— Внучек, подпорную стену надо поднимать, — сказал он тогда вместо приветствия. — Море ждать не будет. Еще одна зима со штормами — и фундамент поползет. А помочь мне некому. Звонил я Вере, звонил Людке, звонил твоей матери… У всех дела, всем некогда. Одни просят взаймы, другие обещают приехать, да всё никак.
Антон помнил, как они вдвоем — старик, прикованный к креслу и командовавший, и он, тридцатилетний парень с больной спиной, — месили бетон, таскали камни, укрепляли арматуру. Соседи помогали из жалости, кто чем мог. А родня? Родня приехала только на похороны деда, и то — делить то, что плохо лежит.
И вот теперь они здесь. Как стервятники на запах падали.
Антон встал, с грохотом захлопнул крышку сундука и повесил замок. В голове его созрел план. Точнее, не план — смутная надежда. Завтра он поедет в городской архив. Дед был мужиком дотошным и хитрым. Если он и оставил какую-то защиту от таких вот «родственничков», то только там — в бумагах, а не в сундуке с ржавыми гвоздями.
Следующий день начался с новой волны суеты. Родственники, освоившись, вели себя так, словно отель принадлежал им испокон веков. Игорь с утра пораньше занял лучший лежак у бассейна, не обращая внимания на возмущенных постояльцев, которые забронировали это место еще вчера. Людочка стирала детские вещи в раковине для мытья рук в общем коридоре, развесив трусы и майки на перилах балкона. Вера Павловна, облачившись в купальный костюм с юбочкой, восседала в плетеном кресле в холле и давала указания персоналу: «Деточка, принеси-ка нам чайку с лимоном, да послаще. И полотенец побольше, мы люди южные, привыкли к комфорту».
Алла Петровна, администратор, подошла к Антону с перекошенным лицом:
— Антон Григорьевич, они ж мне всю работу парализовали. Постояльцы из четырнадцатого грозятся съехать, требуют вернуть деньги. Что делать?
— Терпи, Алла Петровна, — глухо ответил Антон. — Я постараюсь решить вопрос.
Он уехал в город, в архив, и вернулся только к вечеру, сжимая в руках тонкую пластиковую папку. Лицо его было непроницаемым, но в глазах горел какой-то новый, незнакомый Алла Петровне огонек. Не злоба — скорее, холодная решимость.
В отеле его ждал «семейный ужин». Вера Павловна расстаралась: накрыли стол в беседке, выставили привезенные с собой соленья, вареную картошку, нарезали сала и поставили в центр бутылку мутноватого самогона.
— Антоша, садись, родненький, — запела Вера Павловна, подвигая ему табурет. — Что ты всё бегаешь, как неприкаянный? Отдохни с родными людьми.
Антон сел. Он заметил, что Лена, его жена, тоже здесь. Она сидела рядом с Людочкой и о чем-то тихо с ней переговаривалась, улыбаясь. Увидев мужа, Лена виновато опустила глаза.
Ужин начался с дежурных тостов «за здоровье» и «за встречу». Потом Вера Павловна, разомлев от самогона и душевной обстановки, пустилась в воспоминания.
— А помнишь, Антоша, как мы дедушке Григорию помогали в девяностые? — она прижала руки к груди. — Деньги ему возили, продукты. Я ему свою пенсию почти всю отдавала. Мы ж души в нем не чаяли. Он нам всем был как отец родной.
Антон чуть не поперхнулся картошкой. Он отчетливо помнил, как дед, уже тяжело больной, ждал от Веры Павловны обещанный перевод на лекарства. Ждал неделю, две, месяц. А потом плюнул и продал старый мотоцикл, чтобы купить нужные таблетки.
— И столько сил он в этот дом вложил, — продолжала Вера Павловна, утирая выступившую слезу. — А теперь вот ты тут хозяйничаешь, а мы, его родная кровь, ютки в каморках, как приживалки.
Игорь поддакнул, наливая себе еще самогона:
— Реально, дядь Антох, не по-людски это. У тебя целый отель, а ты жмешься. Мог бы и поделиться. Что тебе, жалко?
Антон молчал. Он смотрел на жену, ожидая поддержки, взгляда, который скажет: «Я с тобой». Но Лена, его Лена, с которой они вместе поднимали этот отель из руин, вдруг заговорила. Голос ее был тихим, уставшим.
— Антон, ну правда. Может, ну его, этот бизнес? Ты на нервах весь. Посмотри на себя — похудел, осунулся, не спишь ночами. Отдай им восточное крыло под семейные нужды, зачем тебе столько? Живем один раз, а родня обижается. Игорь вон дело говорит — свои люди.
У Антона внутри всё оборвалось. Вот оно. Нож в спину. И не от чужих — от самой близкой. Лена смотрела на него не с сочувствием, а с какой-то странной, почти враждебной усталостью. Он вдруг ясно понял: она устала. Устала от провинциальной жизни, от вечной экономии, от того, что деньги крутятся, но все уходят в отель. Она хотела в Москву, к красивым витринам, театрам и ресторанам. И подсознательно, а может, и сознательно, она была готова к тому, чтобы родня «раздербанила» этот бизнес, тогда у Антона не останется другого выхода, кроме как продать всё и переехать.
Вера Павловна тут же подхватила слова Лены, как коршун добычу:
— Вот! Слышишь, Антошенька? Даже Леночка, жена твоя, понимает, что ты как собака на сене. Отель построен на дедовой земле, на дедовы деньги. Значит, он наш общий, по совести. А ты нас в чулан засунул. Нехорошо.
Антон медленно встал из-за стола. В беседке повисла тишина, нарушаемая лишь треском цикад.
— Я вас услышал, — сказал он ровным, безжизненным голосом. — Завтра продолжим разговор. А сейчас — извините, мне нужно работать.
Он вышел в темноту, чувствуя спиной взгляды родственников — торжествующие, жадные, и один взгляд — виноватый, но не раскаивающийся, взгляд жены.
Утро Антон встретил в подвале, на старом диване. Он не пошел в дом, не хотел видеть Лену. Спал плохо, ворочался, перебирая в голове события вчерашнего дня. Папка, привезенная из архива, лежала рядом на сундуке.
Около восьми утра, когда отель начал просыпаться и с кухни потянуло запахом кофе, в подвал спустилась Алла Петровна.
— Антон Григорьевич, вы тут? Я чай принесла и бутерброд. Вы же не ужинали вчера.
Она поставила поднос на верстак и, поколебавшись, присела рядом на старый ящик.
— Слушайте, Антон Григорьевич… Я женщина простая, но жизнь видала. Эти ваши родственнички… Они же вас, как тузик грелку, порвут. Вы им не хозяин, вы им — завхоз. Прислуга. Пока вы тут горбатитесь, они уже всё поделили, помяните мое слово. Вы бы поберегли себя. Нервы-то не казенные.
— Спасибо, Алла Петровна, — Антон взял кружку. Чай был горячий, сладкий, с молоком — такой, как он любил. — Я уже поберег. И, кажется, нашел, чем крыть.
Он кивнул на папку.
— Что там? — с любопытством спросила администраторша.
— Чемодан с двойным дном, — усмехнулся Антон. — Вернее, сундук с секретом. Только не тот, что в углу стоит, а другой — бумажный.
Он допил чай, поднялся, взял папку и пошел в главный корпус. В холле уже царило оживление: родственники готовились к пляжу, нагружая Аллу Петровну просьбами о зонтиках и шезлонгах. Лена стояла у стойки, что-то записывая в блокнот. Увидев мужа, она попыталась что-то сказать, но Антон прошел мимо, даже не взглянув на нее.
— Вера Павловна! — громко позвал он. — Игорь! Людмила! Прошу всех собраться в гостиной через час. Будет важный разговор. Касающийся всех.
Тетка, почуяв неладное, поджала губы, но возражать не стала. Любопытство взяло верх.
Через час все собрались в небольшой гостиной на первом этаже. Антон стоял у окна, спиной к морю, и держал в руках пожелтевшие листы бумаги, извлеченные из папки.
— Вчера за ужином вы много говорили о дедушке Григории, — начал он, обводя взглядом присутствующих. — О том, как вы ему помогали, как он строил этот дом для семьи, и о том, что отель по совести должен принадлежать всем родственникам. Я слушал и молчал. А сегодня хочу вам кое-что показать.
Он поднял лист, исписанный убористым почерком деда.
— Это завещание Григория Степановича, заверенное нотариусом в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Оригинал хранится у нотариуса, вот копия. Слушайте внимательно, особенно ту часть, которую я раньше пропускал мимо ушей, считая стариковской блажью.
В гостиной повисла такая тишина, что слышно было, как муха бьется о стекло. Антон начал читать:
— «Завещаю сие строение, включая земельный участок и все прилегающие хозяйственные постройки, внуку моему, Антону Григорьевичу Седову, в полную и безраздельную собственность, с одним непременным условием…» — он сделал паузу, наслаждаясь вытянувшимися лицами родни. — «…С условием, что никто из родни, просившей у меня денег или иной помощи, но не пришедшей на похороны моей покойной супруги Марии Ивановны и не участвовавшей в восстановлении подпорной стены сего дома в период с одна тысяча девятьсот девяносто седьмого по одна тысяча девятьсот девяносто девятый годы, порога этого дома в качестве гостя переступать не имеет права. В случае нарушения сего условия лицо, вошедшее в дом и получившее какую-либо выгоду от пребывания в нем (ночлег, питание, пользование удобствами), обязано выплатить наследнику полную стоимость восстановительных работ подпорной стены, оцененных в прилагаемом акте и зафиксированных в сумме, эквивалентной двадцати семи тысячам пятистам долларов Соединенных Штатов Америки по курсу на момент составления акта, то есть на пятое марта одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года».
Он опустил лист. В комнате стоял звон.
Первой опомнилась Вера Павловна.
— Что за чушь? — взвизгнула она. — Какая стена? Какие двадцать семь тысяч? Он что, из ума выжил под старость?
— Стена, — спокойно пояснил Антон, доставая еще одну бумагу, — та самая, которую море сгрызало каждую зиму, а дед с бабкой остались без поддержки, потому что все, кому он помогал, «были заняты». Вот акт оценки, составленный строительной экспертизой в девяносто восьмом. Двадцать семь с половиной тысяч долларов. По нынешнему курсу это… — он быстро прикинул в уме, — около двух с половиной миллионов рублей. На каждого, кто пересек порог этого дома в качестве гостя и пользовался благами.
— Да ты что, с ума сошел? — Игорь вскочил, опрокинув стул. — Мы же родственники! Какие два с половиной миллиона? Ты что, всерьез?
— Я более чем серьезен, — голос Антона стал жестким, как наждак. — Вы вчера сказали, тетя Вера, что мы свои люди — сочтемся. Дедушка Григорий так и решил. Только сочтемся мы сейчас, по бумагам. По закону. Завещание составлено грамотно, оспорить его практически невозможно. Вы находитесь на частной территории незаконно. Ваше пребывание здесь наносит мне прямой ущерб: постояльцы съезжают, репутация отеля рушится. Я имею полное право требовать возмещения.
Вера Павловна побагровела. Ее крепдешиновый костюм, казалось, вот-вот лопнет по швам от гнева.
— Это шантаж! — закричала она. — Да я на тебя в суд подам! Я в прокуратуру напишу! Ты не имеешь права!
— Подавайте, — Антон пожал плечами. — Но завтрак в отеле закончился. Вы находитесь на частной территории незаконно. Либо вы сейчас подписываете признание долга и обязуетесь в разумные сроки выплатить мне аванс, либо я вызываю участкового, и вы выметаетесь отсюда в чем есть, с позором на всю округу. Выбор за вами, родственнички.
Он перевел взгляд на жену. Лена сидела белая, как полотно, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла. По ее щекам текли слезы.
— Антон, ты зачем их унижаешь? — прошептала она.
— А ты зачем меня при них унизила? — отрезал он, и в голосе его не было ни злобы, ни жалости. — Ты вчера при всех сказала, что я «собака на сене». Ты предала меня, Лена. И я хочу, чтобы ты знала: у тебя выбор тот же. Ты можешь остаться здесь как моя жена, как хозяйка этого дома, или можешь уехать с ними в их двухкомнатной тесноте. Решай.
Родственники уезжали через два часа. Сборы напоминали эвакуацию после землетрясения. Вера Павловна металась по каморкам, срывая с веревок не успевшие высохнуть детские трусы, и громко, на весь отель, проклинала «изверга», «неблагодарную тварь» и «покойного выжившего из ума старика». Людочка, всхлипывая, запихивала в сумки банки с соленьями, которые они так и не успели съесть. Дети ныли, не понимая, почему нужно уезжать, когда еще даже не накупались.
Игорь, племянник, подошел к Антону, когда тот стоял на крыльце, наблюдая за погрузкой. Лицо Игоря было перекошено от злости и унижения.
— Ну ты и скотина, Антоха, — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, выиграл? Да о тебе теперь вся родня будет знать, что ты за человек. Отрезал ты себя от семьи. Один останешься, как перст.
— Я уже давно один, Игорь, — тихо ответил Антон. — С тех пор, как дед умер. А вы — не семья. Вы — квартиранты, которые забыли платить за постой.
Игорь плюнул под ноги, развернулся и, хлопнув дверцей автобуса, исчез в его прокуренном нутре.
Последней, не глядя на Антона, прошла Лена. Она несла свою дорожную сумку. У машины она на секунду остановилась, словно ждала чего-то. Может быть, оклика. Может быть, просьбы остаться. Но Антон молчал. Он смотрел не на нее, а на море, которое сегодня было спокойным и равнодушным.
Лена села в автобус. Взревел мотор, и тяжелая машина, груженная не столько вещами, сколько позором и обидой, выкатилась за ворота, оставляя на гравии глубокие рубцы от протекторов.
В отеле вдруг стало необычайно тихо. Даже постояльцы, выглядывавшие из окон, притихли, чувствуя, что стали свидетелями чего-то важного и тяжелого. Алла Петровна вышла на крыльцо с веником в руках и встала рядом с Антоном.
— Уехали, слава тебе господи, — выдохнула она. — А Лена-то… вернется?
Антон не ответил.
Прошла неделя. Отель постепенно возвращался к привычному ритму. Постояльцы, которые грозились съехать, успокоились, получив в качестве извинения бесплатный ужин и бутылку шампанского от хозяина. Отзывы в сети, пошептавшись с Аллой Петровной, удалось сгладить.
Антон много работал. Физический труд помогал не думать. Он починил расшатанные перила на лестнице, покрасил скамейки в саду, лично вычистил мангал от жира и копоти, отнеся его обратно в сарай.
Лена не вернулась. Она позвонила на третий день и сухо сказала, что поживет пока у матери. Антон не спорил. Он понимал, что пропасть между ними вырыта глубже, чем та самая подпорная стена, и засыпать ее парой слов не получится. Он не держал зла. Он просто устал. Устал доказывать, что он не верблюд, не завхоз и не банкомат.
В один из вечеров, когда отель снова окутала тишина, а море, разыгравшись, швыряло в волнорез пенные гребни, Антон снова спустился в подвал. Он подошел к сундуку деда, провел рукой по свежей царапине, которую оставили жадные руки родственников, и открыл крышку.
Внутри, поверх старых чертежей, лежала та самая пластиковая папка с завещанием. Антон достал ее, перечитал строчки, написанные знакомым почерком, и вдруг впервые за много дней улыбнулся — невесело, но искренне.
Дед Григорий всё предусмотрел. Знал он свою родню. Знал, что рано или поздно явятся, предъявят права, начнут качать «совесть». И оставил внуку не просто камень за пазухой, а целую скалу.
Антон закрыл сундук и поднялся на террасу. Шторм усиливался, волны с грохотом разбивались о бетон, оставляя на парапете клочья белой пены. Он стоял у окна и смотрел, как море слизывает следы шин с песка. Тех самых шин, что оставил автобус с его «родней».
Свои люди… Как странно, что единственным своим человеком в этой истории оказался мертвый старик, который даже из могилы сумел прикрыть его спину и посчитать копеечку. Который знал цену словам и делам.
— Сочлись, дед, — тихо сказал Антон в шумящую пустоту. — Спасибо тебе.
Он задернул штору и пошел на кухню ставить чайник. Жизнь продолжалась. Море шумело, обещая к утру успокоиться. А отель «Горизонт» стоял на своей подпорной стене — крепко, надежно, как стоял при деде, как будет стоять и после. Потому что держится он не на деньгах и не на родственных связях, а на тех, кто в девять утра, не жалея спины, месит цемент, даже когда болят руки. А такие люди, как известно, в гости без спроса не ходят.