— Не вкусно?! Отлично. Готовь сам, — я сняла фартук, повесила на его плечо и вызвала такси.
Он так и сидел с вилкой в руке, не успев дожевать кусок яичницы. Фартук синий в белый горошек нелепо свисал с его плеча, как чужое знамя. Я не стала ждать ответа. Развернулась и направилась в спальню, чувствуя, как дрожит воздух за спиной — то ли от его растерянности, то ли от моего собственного пульса.
Сумка стояла в углу уже три недели. Собрала её в тот вечер, когда он снова не пришёл ужинать и не предупредил, а телефон отключил. Вернулся за полночь, буркнул «устал, завтра поговорим» и завалился спать, даже не заметив, что я сижу на кухне в темноте. Тогда я просто встала, открыла старый шкаф и сложила самое необходимое: бельё, паспорт, конверт с деньгами, которые откладывала понемногу от его зарплаты, вязаный свитер и книгу, дочитанную до середины. Застегнула молнию и поставила в угол. Как памятник. Как обещание самой себе.
Он, разумеется, сумку не заметил. Мужья, которые двадцать четыре года едят яичницу и критикуют соль, редко замечают вещи, стоящие не на их пути к телевизору.
Оделась быстро. Плащ, шарф, сапоги. Вызвала такси через приложение, машина будет через десять минут. Целая вечность и один миг. В коридоре он уже стоял, загородив проход. В глазах — смесь недоумения и привычного раздражения.
— Свет, ну хватит ломать комедию. Иди завтракать, остыло уже всё.
— Разогрей, — сказала я ровно. — Плита работает. Руки у тебя есть. Отойди.
— И куда ты пойдёшь? К матери? В общагу? Ты же без меня пропадёшь. Кто тебя такую возьмёт?
«Такую». Это слово повисло в воздухе, как запах жжёного масла. «Такую» — значит, старую, ненужную, уставшую, с морщинами и привычкой варить кофе по утрам. «Такую» — значит, уже не женщину, а функцию. Кухонный комбайн с приятным голосом.
Я промолчала. Протиснулась мимо, задев сумкой стену. Он не попытался остановить. Только крикнул в спину:
— Ну и катись! Посмотрю, как ты завтра назад приползёшь!
Лифт не работал, пришлось спускаться пешком. Сумка била по ноге, плащ цеплялся за перила. В подъезде пахло кошками и чужой варёной капустой. На третьем этаже остановилась — вдруг кончился воздух. Не от усталости, от страха. Вот сейчас дверь откроется, и будет другой мир. Без его ворчания, без «пересолено», без вечно недовольного лица. Готова ли я?
Посмотрела на руку, вцепившуюся в ручку сумки. Ногти впились в ладонь почти до боли. А потом вспомнила сегодняшнее утро. Его лицо, перекошенное брезгливостью из-за кислых помидоров. Помидоров, купленных мной вчера вечером, после работы, в очереди, с тяжёлыми пакетами. Страх ушёл. Страшно было оставаться. Страшно через год, два, десять снова услышать это «не вкусно» и промолчать. Страшно стать совсем невидимой.
Вышла на улицу. У подъезда стояла жёлтая машина с шашечками. Водитель, парень лет тридцати, помог закинуть сумку в багажник. Села назад, выдохнула и подняла глаза наверх. Он стоял на балконе. В одной руке — пульт от телевизора, взятый, видимо, машинально. Стоял и просто смотрел, не зная, куда деть свободную руку. Как будто без меня в квартире сразу стало слишком много места.
— Куда едем?
Назвала адрес подруги. Верка жила на другом конце города, в старой хрущёвке, но с видом на парк. Давно звала: «Бросай ты своего, у меня комната свободная». Я отшучивалась. А теперь ехала, и в груди что-то сжималось и разжималось, как меха у старой гармони.
Позвонил мобильный. Он. Посмотрела на экран, на его фотографию — там он ещё с усами, моложе, улыбается. Сбросила. Звонок повторился. Снова сбросила. На третий раз написала: «Я уехала. Не ищи. Буду готова — позвоню». И выключила звук.
Верка встретила меня в дверях, в халате и с мокрыми волосами. Увидела сумку, сжала рот в тонкую нитку, молча втянула в квартиру, усадила на кухню и налила чаю с мятой.
— Ну? Свершилось?
— Свершилось, — выдохнула я. — Он сказал, что яичница невкусная. А я подумала: а зачем я вообще её жарю? И ушла.
Верка присвистнула.
— Из-за яичницы? Ну ты даёшь. Хотя… кто мы такие, чтобы судить? У меня бывшая свекровь, царствие ей небесное, ушла от свёкра, когда он её супом попрекнул. Просто встала, оделась и ушла. И знаешь, ни разу не пожалела.
— Страшно было? — спросила я, глядя в чашку.
— Страшно было оставаться, — сказала я и вдруг улыбнулась. Впервые за день.
Вечером сидели с Веркой на крошечном балконе, пили вино из пузатых бокалов и смотрели, как в парке зажигаются фонари. Она рассказывала про работу, про внуков, про санаторий и интересного вдовца. Я слушала вполуха, а сама думала: завтра не нужно вставать в шесть. Не нужно резать помидоры тонкими ломтиками. Не нужно слышать: «Опять пересолено».
Муж позвонил через два дня. Голос непривычно тихий, не командный.
— Свет, ну хватит дурить. Возвращайся. Я без тебя как без рук. В холодильнике пусто, кофе сварить не могу, рубашки не глажены.
— А яичницу сам жаришь? — спросила я, и голос не дрожал.
Он помолчал.
— Яичница — фигня, я себе в столовой беру.
— Вот и дальше бери. А я решила пожить для себя. Без яичницы. Без тебя.
— И что ты там делать будешь? Ты же ничего не умеешь, кроме как готовить и ворчать.
— Ворчать больше не буду. А готовить… Научусь не готовить. Это, оказывается, очень просто.
Он пробурчал про мои «выкрутасы» и бросил трубку. Я распрямила плечи и откинулась на спинку стула. Впервые за долгое время сидела, не сжимаясь, не готовясь к следующему замечанию. Лопатки коснулись дерева, и это было странное, почти забытое ощущение — просто занимать собой место в пространстве.
Прошло ещё несколько дней. Верка уехала в командировку, я осталась одна. Спала до девяти, пила кофе на балконе, дочитала книгу. Потом пошла гулять в парк. Женщины моего возраста сидели на лавочках — кто с зеркальцем, кто с книгой, кто с крошками для голубей. У всех на лицах проступила усталость, но и что-то новое — спокойное, как вода в пруду. Мы встречались взглядами и понимали друг друга без слов. Как птицы, пережившие зиму.
Однажды утром надела плащ и поехала в торговый центр. Долго ходила между рядами, не зная, что ищу. А потом увидела фартук. Ярко-красный, с большими карманами и надписью: «Шеф-повар собственной жизни». Купила, не торгуясь. И ещё взяла сковородку. Дорогую, с каменным покрытием. Продавщица сказала, что к ней ничего не пригорает.
Дома, то есть у Верки, достала новую сковородку, помыла, протёрла маслом, как учила бабушка. Разбила два яйца, порезала помидор крупными дольками — так, как мне самой нравится. Посолила в меру. И пожарила яичницу.
Села за стол, отрезала хлеба, подцепила вилкой румяный край. Закрыла глаза и прожевала. Это была самая вкусная яичница в моей жизни. Потому что я жарила её для себя. Не для «спасибо» или «не вкусно». Просто захотела есть. И я умею готовить.
Верка вернулась через неделю. Шумная, весёлая, с историями про командировку. Увидела красный фартук на крючке и улыбнулась.
— Осваиваешься?
— Осваиваюсь. Представляешь, впервые в жизни пожарила яичницу, и она мне понравилась.
Верка рассмеялась, обняла меня:
— Добро пожаловать в реальную жизнь, подруга. Здесь, конечно, бывает страшно. Но зато — твоя собственная.
Я стояла у окна, смотрела на парк, на людей, спешащих по делам, и думала, что впереди ещё много всего. Может, устроюсь на новую работу. Может, поеду в санаторий. Может, просто буду гулять по утрам и никому ничего не доказывать. Одно я знала точно: обратно не вернусь. Не потому, что он плохой. А потому, что я наконец стала для себя важнее, чем его недовольство.
Телефон снова зазвонил. Я взяла трубку. Он молчал, потом сказал:
— Свет, я тут подумал… Может, приеду? Поговорить. Без упрёков.
— Приезжай. Только знай: яичницу жарить не буду. Но могу научить.
Он хмыкнул, и в этом хмыканье мне почудилось что-то давно забытое. То, с чего всё начиналось. Когда мы были просто Света и Коля, а не «ты должна» и «ты опять».
— Приходи через неделю. Я пока не готова. Но буду.
Повесила трубку. На плите остывала моя собственная яичница. Вкусная. С помидорами. В меру солёная. Идеальная.