«В Антиохии, в тамошней церкви были некоторые пророки и учители: Варнава, и Симеон, называемый Нигер, и Луций Киринеянин, и Манаил, совоспитанник Ирода четвертовластника, и Савл. Когда они служили Господу и постились, Дух Святый сказал: отделите Мне Варнаву и Савла на дело, к которому Я призвал их.»
(Деяния 13:1–2)
В верхней горнице, куда почти не проникал уличный гул, собрались пятеро. Они сидели на циновках, их лица были обращены к небу, а глаза закрыты. Варнава — тот, кого апостолы прозвали «сыном утешения» — держался спокойно, но его губы беззвучно шевелились. Рядом с ним, слегка подавшись вперёд, застыл Савл. В его лице, заострённом постом и молитвой, читалась такая напряжённая сила, будто он готов был сорваться с места в любую секунду. Симеон, прозванный Нигером (чернокожий), низко склонил голову, и крупные капли пота стекали по его лбу. Луций Киринеянин, родом из Африки, сидел, раскинув руки ладонями вверх, принимая невидимое. А Манаил — тот самый, что вырос вместе с Иродом-четвертовластником, чьё детство прошло во дворцах, — сейчас стоял на коленях на голом полу, и его богатая одежда была единственным напоминанием о покинутом мире.
Они служили Господу. И постились.
Внезапно молитва прервалась.
Никто не произнёс ни слова, но все одновременно открыли глаза. Тишина стала плотной, осязаемой. И в этой тишине — не ушами, а самой сердцевиной души — они услышали:
«Отделите Мне Варнаву и Савла на дело, к которому Я призвал их.»
Это был не гром. Не ангельский хор. Это было знание, которое вдруг стало яснее ясного, как если бы сам воздух в комнате заговорил. Дух Святой.
Варнава медленно повернул голову к Савлу. Савл смотрел на него — и в глазах бывшего гонителя церкви стояли слёзы. Не слёзы страха, а слёзы узнавания. Он понял. Они оба поняли.
— Господь призывает нас, — тихо сказал Варнава. — Не в Антиохию. Не в Иерусалим. Туда, где Его имя ещё не слышали.
Савл кивнул. Его челюсти сжались, как у человека, который готов идти на смерть.
Остальные молчали. Но в их молчании была не ревность и не зависть — а священный трепет. Симеон положил руку на плечо Савла. Луций обнял Варнаву. А Манаил, бывший царедворец, вдруг улыбнулся — той улыбкой, которая бывает у людей, отпускающих самое дорогое в руки Бога.