Гигантские, разложившиеся до состояния белесой, студенистой массы туши китов висели в толще воды, опутанные щупальцами невиданных размеров. Рыбы-удильщики с гниющими фонариками на головах, огромные кальмары с пустыми глазницами — все это было перемешано в чудовищный, застывший в времени ковер из смерти. Тела были покрыты толстым слоем белого, похожего на снег осадка — бактериальной паутины, питающейся разложением. От всей этой массы веяло леденящим, древним тленом.
— Господи... что это? — прошептал Диман, его лицо в свете приборов было бледным как полотно. — Кладбище... или скотобойня?
— Не то и не другое, — сквозь зубы проговорил Волков, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. — Это ловушка. Смотри.
Он указал на толстые, похожие на кабели, структуры, которые тянулись из темноты и опутывали крупнейшие туши. Это не были щупальца в привычном понимании. Скорее, гигантские, прозрачные лозы или мицелий, пронизанные пульсирующими биолюминесцентными прожилками. Они не просто опутывали добычу — они прорастали сквозь нее, высасывая жизнь и оставляя после себя лишь белковую массу.
— Глубоководный хищник, — пояснил Волков, заставляя мозг работать аналитически, наперекор ужасу. — Колония, или огромный организм-симбионт. Раскинул свои сети на миграционной тропе. Падальщики и мелкие виды, привлеченные запахом, становятся пищей для более мелких хищников, а те, в свою очередь, сами попадают в эти капканы. Самоподдерживающаяся экосистема смерти.
В этот момент один из «трупов» — туша кашалота — медленно, с жутким скрипящим звуком, сместилась в сторону, увлекаемая движением прозрачных лоз. И за ней открылся вид.
На Колокол.
Он был прекрасен и ужасен в одном мгновении, как само понятие бесконечности. Грушевидный, монолитный, он не стоял на дне, а прорастал из него, был его чудовищным продолжением. Его поверхность, отливающая глубоким, поглощающим свет черным цветом, казалась одновременно металлической и живой. Она не отражала свет их прожекторов, а впитывала его, отвечая лишь легким, маслянистым отсветом, будто по ней струилась черная нефть. Он притягивал взгляд с магнетической, гипнотической силой, обещая разгадку всех тайн, и в то же время заставлял душу сжиматься в ледяной комок, инстинктивно жаждать бегства, спрятаться в самых темных уголках сознания.
Прожекторы «Рифта» выхватывали фрагменты испещренной сложными узорами поверхности. И эти узоры... они не были статичными. Они медленно, почти незаметно, шевелились. Изгибались. Меняли конфигурацию. Глаз отказывался фокусироваться на них, они расплывались, вызывая тошнотворное головокружение. Это был не рельеф, а словно бы запись чьего-то безумного, нечеловеческого сна, отлитая в металле. Лик Горгоны, от одного взгляда на который каменеет не тело, а разум.
— Матерь Божья... — Диман замер, его рука с рычагом управления манипулятором застыла в воздухе. — Он... он живой?
— Обман зрения, — тут же, резко парировал Волков, заставляя себя говорить, мыслить, анализировать. Его тошнило от этого зрелища, но он подавил спазм в горле. — Биолюминесценция. Микроорганизмы, или какие-то симбиотические лишайники на поверхности. Колонии, реагирующие на свет наших прожекторов. Или... игра света в придонных течениях. Ничего сверхъестественного.
Он почти убедил себя. Но где-то в глубине, в том самом темном уголке души, пряталась уверенность, что это ложь. Узоры были слишком сложны, слишком... осмысленны. Они шевелились с какой-то своей, непостижимой логикой.
— Швецов, — его собственный голос прозвучал чужим, металлическим. — Веди протокол. Включаем все камеры. Начинаем предварительный осмотр. Дистанция до объекта — двести метров.
— Миш... капитан... — голос Димана был полон чистого, немого ужаса. — Мы не должны быть здесь. Мы должны уходить. Сейчас же.
— Выполнять приказ, — отрезал Волков, чувствуя, как его челюсти свела судорога. Он перевел взгляд на мониторы, заставив мозг анализировать данные, а не поддаваться панике. — Фиксируем внешнюю структуру. Ищешь точки для крепления строп.
Он был капитаном. Он был инструментом. Он был старшим братом, продавшим душу. И пока эти три сущности держались вместе, он мог функционировать.
«Рифт», повинуясь его командам, медленно, словно муха, ползущая по стеклу с другой стороны, начал приближаться к Колоколу. С каждым метром страх нарастал, превращаясь в физическую боль, вдавливаясь в виски тяжелым, пульсирующим молотком.
И тогда в наушниках раздался голос Антонова с «Вызова». Но он был не спокоен. В нем впервые слышалась тревога.
— «Рифт», прием. У вас все в порядке? Ваши биометрические показатели скачут. У Димы пульс под сто сорок. Что происходит?
Диман, не отрывая взгляда от Колокола, потянулся к кнопке ответа. Но Волков был быстрее. Он отстранил его руку.
— «Вызов», «Рифт». Все в норме. Проводим визуальный осмотр. Стрессовая ситуация, — его голос был ровным, почти бесстрастным. Ложь далась ему удивительно легко. — Держим связь.
Он не мог позволить им все испортить. Не сейчас. Не когда он был так близок.
— Понял, «Рифт», — после паузы ответил Антонов. — Будьте осторожны.
Волков перевел взгляд на Диму. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых читались непонимание и предательство.
— Почему? — беззвучно прошептал техник.
— Потому что мы уже здесь, — тихо, но с невероятной твердостью ответил Михаил. — И потому что я не могу вернуться с пустыми руками. Никогда.
Он снова уставился на Колокол. На этот Лик Горгоны, взиравший на них с немым, безразличным ужасом. И в тот момент, когда луч прожектора скользнул по его поверхности, ему показалось, что один из черных, непостижимых узоров на мгновение изменил конфигурацию, сложившись в нечто, отдаленно напоминающее насмешливую ухмылку.
И тишина в кабине «Рифта» стала еще громче, еще невыносимее, наполненной лишь свистом их собственного дыхания и тиканьем часов, отсчитывающих последние секунды до неведомого.