Спуск «Рифта» в первые сотни метров напоминал погружение в жидкий дым. Солнечный свет с поверхности угасал стремительно, как последняя надежда, проходя через спектр яркой лазури, глубокого индиго и, наконец, уходя в сизую, а затем и в абсолютную черноту. За иллюминаторами воцарилась тьма, столь густая, что она казалась физической субстанцией, угольной пылью, замешанной на воде.
Михаил Волков, зафиксированный в кресле пилота, и Дима Швецов, занявший место оператора, погрузились в монотонный ритм предспускового чек-листа. Профессионализм был их коконом, защищающим от нарастающего давления снаружи и страха внутри.
— Проверяю балластные цистерны. Дренаж — норма, — голос Волкова был ровным, лишенным эмоций. Его пальцы скользили по сенсорным панелям, сверяя показания.
— Гидравлика манипуляторов под давлением, — откликнулся Диман. — Управление отзывчивое. Связь с «Вызовом» — пять баллов по шкале Рихтера. Слышно, будто Антонов дышит мне в ухо.
— Следи за профилем глубины. Отметка пятьсот. Стабилизируй аппарат, — скомандовал Волков, глядя на сонар, где вырисовывался склон подводной горы.
— Есть стабилизировать. Давление за бортом — пятьдесят атмосфер. Пока что наш стальной шарик плюет на это, как слон на моську. Температура — стабильные плюс два. Все системы в зеленой зоне. Правда, зеленый этот какой-то тревожный. Как лицо новичка перед первым прыжком с парашютом.
Михаил не ответил на шутку. Он был сосредоточен, как хирург перед сложной операцией. Каждые пятнадцать минут он выходил на связь с «Вызовом», отчитываясь лаконичными, сухими фразами. Голос Антонова звучал так же спокойно и деловито.
Но по мере погружения мир за иллюминаторами менялся. Их прожекторы, на поверхности, режущие воду как бритва, здесь становились жалкими, беспомощными огоньками. Они не пробивали тьму, а лишь выхватывали из нее случайные клочья пустоты. Вода казалась гуще, тяжелее, насыщенной взвесью, истлевшей за миллионы лет жизни.
— Странно как-то, — нарушил молчание Диман, всматриваясь в данные гидролокатора. — Эхолот рисует дно, а биологички — ноль. Ни косяков рыб, ни планктона, ни донной живности. Голый склон. Как в аквариуме после того, как все рыбки передохли и воду не меняли.
Волков кивнул, ощущая, как холодный комок в груди сжимается еще туже. Он вспомнил отчет Баринова: «...не было ни единого следа, ни ракушки... лишь идеально гладкий, мертвый ил».
— Фиксируй в журнале. Мертвая зона, — произнес он, и его голос прозвучал хрипло.
Они миновали отметку в три тысячи метров. Внезапно на экране сонара прямо по курсу возникла крупная, неопознанная масса. Не объект, а скорее аномалия — размытое, не имеющее четких границ пятно.
— Контакт, — тихо сказал Волков. — Ложимся на курс ноль-ноль-пять. Тихий ход.
Диман перевел двигатели на минимальные обороты. Батискаф, почти невесомый в толще воды, медленно пополз вперед. Прожекторы, упершись во взвесь, выхватили из тьмы нечто, от чего у Швецова вырвался сдавленный стон.
Это не было дно. Это была Стена. Стена из трупов.