Зима две тысячи девятого года никак не желала отступать. Март перевалил уже за половину, но воздух всё ещё оставался холодным, небо — хмурым и облачным, а ветер — пронизывающим до костей. Временами принимался сыпать мелкий снег. Продрогшие ели в аллее стояли одиноко, словно застыв в очереди, — голые и печальные. Давно минувшие лютые морозы собрали на поникших ветвях деревьев тяжелые серые сугробы, которые от наступившей оттепели изрядно отяжелели и отсырели. При порывах ветра отягощённые ветви раскачивались, издавая жалобный скрип, временами сгибались, сбрасывая белую ношу, а иногда с ужасным треском внезапно ломились и падали прямо на землю. Город словно выцвел, став серым; талый снег и лёд превратились в бурую жижу, расползавшуюся по всем улицам. Грязь скапливалась под колёсами машин и в дорожных выбоинах. Кое-где в этой слякоти образовались мутные озёрца, в которых, будто под влиянием всеобщей тоски, небо отражало свой унылый лик. На деревьях, всё ещё украшенных с новогодних праздников, уныло висели выцветшие, потерявшие блеск игрушки.
Мой учитель музыки Алексей, его супруга Альбина и я долго гуляли по улице, а затем зашли в один продовольственный магазин. В магазине было людно. Покупатели, словно пробудившиеся от зимней спячки, суетливо сновали по небольшому торговому залу. Пока Альбина изучала выбранные товары, мы, держа в руках несколько буханок хлеба, уже ждали своей очереди у кассы. Кассирша взяла нашу корзину, пробила сумму к оплате, назвала её и по ошибке смешала наши продукты с покупками предыдущей покупательницы — медлительной пожилой женщины. Из общей кучи мы осторожно забрали свой хлеб и быстро выскользнули на улицу через узкую дверь. Полная, неповоротливая женщина всё ещё собирала свои вещи. Из-за сутулости она казалась очень старой. Одежда её была бедна: старое поношенное пальто, из-под которого виднелась такая же заношенная вязаная кофта. С опущенной, усталой осанкой, в пыльном, видавшем виды наряде, женщина дрожащими руками аккуратно перекладывала купленные продукты в тележку, которую вскоре она уже толкала к узкому выходу. Внезапно колёса тележки застряли прямо на пороге. У входа в магазин возникла суматоха.
Мы заворожённо смотрели на разворачивающуюся перед нами сцену.
— Я знаком с этой женщиной, Армен! Ты что, не узнаёшь её?
— Нет. Кто она? — удивлённо спросил я.
— Как это кто... Валентина Васильевна, давайте я вам помогу! — громко произнёс Алексей, чтобы женщина услышала его.
— Ах, Лёшенька! Спасибо тебе! — с огромной радостью, раскрыв объятия, она подошла к моему другу и обняла его.
— Здравствуйте, — поздоровался я.
— Здравствуйте, — ответила она и окинула меня очень усталым и печальным взглядом.
На меня смотрело морщинистое лицо, испещрённое множеством мелких морщинок. Волосы и уши были покрыты цветастым русским платком. Щёки изрезали глубокие морщины, руки потрескались то ли от старости, то ли от холода. В глубоких, измождённых глазах читалась бесконечная усталость женщины.
— Вы тоже здесь покупаете? — спросила женщина у Алексея. — Здесь ведь всё очень дорого, очень.
— Да, Альбина ещё в зале, у неё есть дела, — ответил друг. — Валентина Васильевна, приходите к нам в гости, мы давно не виделись.
— Непременно приду. На днях обязательно приду.
Бабушка попрощалась с нами и, волоча ноги, медленно подкатила тележку к дорогой иномарке, припаркованной неподалёку. Открыв багажник и уложив покупки, она неторопливо подошла к передней двери и так же медленно опустилась на водительское сиденье. Через мгновение машина с шумом тронулась с места и стремительно скрылась вдалеке. Я смотрел на эту сцену, ничего не понимая. Кто была эта женщина? Какое дело Алексею до неё?
— Удивительная женщина! Наш русский ландыш!
— Кто она?
— Ты ещё не понял? Это же она! Сама Валентина Васильевна ТОЛКУНОВА!
Спустя полчаса мы с Лёшей сидели у него на кухне, пили чай, и мой учитель музыки делился со мной воспоминаниями о «русском ландыше»:
«Именно в этой кухне, на этом стуле, где сейчас сидишь ты, сидела она. Ровно четыре года назад. Она пришла ко мне вместе с моим коллегой, талантливым композитором Сергеем Ковальским. Ковальский сочинил для Толкуновой несколько песен и решил записать их в моей студии.
Валентина Васильевна пришла очень печальная, с робкой осанкой, неуверенная в себе. До сих пор помню это боязливое выражение её лица. Легенда России и всего Советского Союза, наша русская звезда, робела и всё время опускала глаза в пол».
Я смотрел на светлое лицо Алексея и ждал продолжения этого захватывающего рассказа. Был поздний вечер. Быстро темнело. Мы сидели в уютной кухне с синеватыми обоями. Пар от чая согревал мои руки и касался лица. Альбина наводила порядок в другой комнате, стараясь не мешать нашей беседе. При тусклом освещении из всех углов кухни на меня смотрели любимые искусственные божьи коровки из большой коллекции Альбины и Алексея — разные по размеру и виду. Они, казалось, тоже притихли и, как и я, с огромным вниманием ждали рассказа Алексея. Под столом давно спал добрый Люк — французский бульдог. Люстра была погашена. Только мерцающий свет нескольких десятков праздничных лампочек, отражавшийся в металлическом потолке кухни, да изредка доносившийся с улицы шум машин нарушали тишину. Было приятно и спокойно.
«Мы очень быстро нашли общий язык. Она наша, русская. У неё настоящая народная душа. Не понимаю, почему многие так любят Бабкиных и Кадышевых? Почему они кажутся им настоящими русскими певицами? Но ведь именно Толкунова — музыкант истинно русского склада и души. Для меня Валентина Васильевна — яркий представитель русской культуры, благородная и искренняя».
Он замолчал. На его лице появилось задумчивое, тоскливое выражение.
«Знаешь, в детстве она жила неподалёку от нас. Наши квартиры были в соседних домах, в районе Ховрино. Я очень любил её, боготворил. Часами слушал её песни, увлекаясь нитями её чарующего, чистого голоса, проникновенным исполнением. Когда мне посчастливилось увидеть её во дворе, мне казалось, что рядом со мной проходит сказочная богиня. В нашей жизни — всех нас — она оставила след своим безграничным талантом, своей удивительной нежностью. Помнишь её знаменитую песню "Я не могу иначе"? Помнишь её истинно русский наряд и пляску? Она "наша", русская душой и сердцем».
Я тотчас вспомнил то выступление на концерте "Песня Года". Толкунова — в розовом платье, с жемчужной лентой, вплетённой в косу, — пела, танцевала, кружилась, словно русская матрёшка. Казалось, поёт не она сама, а сама русская природа, сама русская душа. Однако мне больше нравилась другая её песня — «Носики-курносики». Песня о материнской любви и верности. Кто не помнит, как она исполняла её почти тридцать лет назад? Посредством музыки и пения Валентина с удивительной естественностью и мастерством показывала безграничную материнскую любовь, навсегда отождествившись в сердцах слушателей Советского Союза с настоящей русской женщиной. После выступления её хвалили, почитали, любили, боготворили. И этот триумф стал для неё самой полной неожиданностью: в одночасье она превратилась в звезду народного песенного искусства.
Уже была глубокая ночь, а мы с Алексеем всё глубже погружались в воспоминания друга.
— Процесс записи был очень трудным, — продолжал мой друг. — Ковальский, талантливый композитор и певец, выжимал из Валентины все соки. Одна из песен была о горечи брошенной женщины. Ковальский хотел услышать в её исполнении гнев и обиду, а певица показывала лишь прощение и кротость. Он пытался добиться от Толкуновой жестокости и суровости, а заботливая Валентина могла изобразить только доброту и нежность. Будучи женщиной с русской душой, она всегда прощала обидчиков, даже в песнях, и не могла пойти против своей доброй натуры. Хочешь, я включу тебе отрывок из той записи?
— Конечно, — живо откликнулся я.
Лёша повернулся и включил магнитофон. Послышался разговор.
— Нет, нет, нет, Валентина Васильевна, так не пойдёт! — прозвучал голос Сергея. — Женщина обижена, разгневана! Вы должны обратиться к ней очень жёстко. Давайте я покажу...
Послышались шаги. Видимо, Сергей зашёл в студию. Снова заиграла мелодия, и раздался полный гнева голос Ковальского: «Я рада, что мы расстались, рада, что осталась одна». Мелодия оборвалась.
— Понимаете? Вы должны подчеркнуть, что вы рады. Понимаете?
— Поняла... — жалким голосом ответила Толкунова.
Было очевидно: она понимала замысел автора, но в то же время прекрасно осознавала, что не может так чувствовать и петь. У неё был другой душевный склад. Она не умела радоваться чужой боли или быть жестокой. Ландыш не мог превратиться в дикую орхидею, даже в песне...
«Мы тогда подружились, — продолжил Лёша, собирая воедино обрывки воспоминаний. — Однажды на Пасху мы пошли в церковь, поставили свечи, прочитали молитвы. Она была очень прямой и честной женщиной, вышедшей из народа. Помню её в храме — в традиционном головном уборе. Она передвигалась неслышно, подолгу смотрела на алтарь и образа, крестилась, смиренно и кротко беседовала с монахами. Люди сразу узнавали её, перешёптывались, ласково улыбались. Валентина сама подходила к ним, говорила добрые слова».
— Толкунова — верующая. Верит в Бога и живёт по христианским заповедям. По-моему, вера невероятно сильно влияла на все её поступки и решения... — Алексей внезапно замолчал.
«А знаешь, накануне прошлого Нового года она была у меня. Тридцать первого декабря она села в свою машину, приехала к моему дому и неуверенно нажала на дверной звонок. Я открыл дверь. Она стояла на пороге и улыбалась мне своим детским лицом. Альбина была на кухне, готовила салаты, а мы беседовали в гостиной на разные темы. Время шло, а она и не думала уходить. Я не понимал, чего ей надо. Почему она не в кругу семьи, как все нормальные люди в новогоднюю ночь? Неужели не было никого, кто бы встретил с ней праздник?
В ту минуту по одному из каналов начали показывать "Иронию судьбы". Толкунова, словно впервые смотрела этот знаменитый фильм, — уставилась на экран и не могла оторваться. Она внимательно следила за героями, радовалась и грустила вместе с ними, иногда улыбалась смешным эпизодам. Вдруг меня осенило, насколько же она одинока. Эта знаменитая женщина, эта прославленная певица с ангельским голосом была совсем одна на всём белом свете. У неё были и деньги, и дорогая машина, и большая квартира, но не было родного очага. Кроме дряхлой матери, у неё никого не было. Никого... Словно утопающий, хватающийся за соломинку, она пришла ко мне, желая встретить Новый год в тёплой, семейной обстановке».
Лёша тяжело вздохнул. А я боялся даже моргнуть, чтобы не пропустить ни одной детали. Алексей продолжал:
«В тот день ей без устали звонили коллеги и дальние знакомые.
— Ах, Василий, большое вам спасибо за звонок! Люблю вас, очень-очень! Никто лучше вас не читает стихи Пушкина, — сказала Толкунова в трубку, отвечая на поздравления знаменитого актёра Василия Ланового.
Валентина закончила разговор, помолчала мгновение и взглядом обвела мой шкаф с музыкальными дисками. Вдруг она увидела несколько своих альбомов, и лицо её порозовело от счастья.
— Этот альбом я записала с Олегом Онуфриевым для музыкального мультфильма "В Порту", — сказала она, машинально убирая диск в сумку.
— Валентина Васильевна, пожалуйста, оставьте диск мне, — попросил я умоляющим взглядом. — Не лишайте меня возможности наслаждаться вашим прекрасным исполнением, умоляю вас!
— Но альбом-то мой... — Толкунова смутилась, вспыхнула, положила диск "В Порту" на место и взяла в руки другой.
На обложке этого альбома был изображён профиль Толкуновой — с красиво уложенными волосами, в голубом наряде, с ослепительной улыбкой. Валентина долго смотрела на обложку, любуясь собственной красотой, затем перевела взгляд на меня и радостно, простодушно произнесла: "Ну не Голливуд!"
Вечер тянулся. Скоро мы должны были выходить — ты ведь ждал нас у себя, Армен. Но Толкунова была у нас и даже не думала уходить. "Ирония судьбы" закончилась, начался очередной праздничный концерт с участием множества групп и звёзд. Вдруг на экране появилась группа "Фабрика", и три певицы запели визитную карточку Толкуновой — знаменитую песенку "Кабы не было зимы" из мультфильма "Простоквашино".
Валентина резко отвернулась, бросила обиженный взгляд на экран и в сердцах отрывисто воскликнула: "Это моя песня!". Затем, сдержав вспышку гнева, она погрузилась в тяжёлые думы.
Было очевидно: она очень хотела участвовать в таких концертах, очень хотела выступать на сцене, завидовала и злилась на молодых певиц, но ничего не могла с этим поделать. У неё были и деньги, и возможности, и слава её всё ещё была велика, но она не умела бороться, не хотела просить и требовать, доказывать свою значимость и необходимость. Она не была борцом, она была нежным цветком, который по законам природы просто должен был впитывать лучи любви, обращённые к нему.
Вскоре Альбина позвала нас ужинать и угостила великолепным яблочным пирогом "Шарлотка". Мы пили чай, вспоминали смешные истории из прошлого. Валентина со смехом рассказала, как однажды прямо на сцене забыла слова песни и как дирижёр, всемирно известный Силантьев, разозлился и в сердцах прямо на сцене при всех наорал на неё: "Пой, дура!". Казалось, она знала всё о России, её культуре, истории и традициях. Она искренне любила русскую литературу и поэзию. Она так тонко чувствовала красоту родного слова, как могут чувствовать только люди с исключительным душевным складом, настоящие ценители искусства.
Она рассказывала нам увлекательные эпизоды из своей жизни и при этом быстро уплетала свой кусок пирога. И забавно: она ела только верхнюю, твёрдую и самую сладкую часть — безе. А к мягкой нижней части даже не притрагивалась. Мы с Альбиной смотрели на неё и улыбались.
— Если хотите, — простодушно сказала Альбина, — вы можете съесть верхнюю часть всего пирога.
— А можно? — с детской радостью спросила она.
— Вам всё можно, — улыбнулась Альбина».
Я тоже рассмеялся, живо представив эту картину. Вскоре Альбина пришла на кухню и присоединилась к нашей беседе...
❃ ❃ ❃
Через год мы снова собрались в квартире Алексея. Был почти такой же холодный весенний вечер. Мы опять вспомнили Толкунову. Загрустили. Лёша заговорил, словно продолжая свой рассказ, прерванный год назад.
«После той встречи у магазина мы виделись редко. Не получалось: то я занят, то она. Я сочинил для неё несколько песен. Одна из них была продолжением знаменитых "Носиков-курносиков". Слова были уже не о маленьких детях, а о внуках. По сюжету, дети выросли, и теперь уже их дети мирно спят в кроватках под ласковым взглядом бабушки. Аккомпанемент был похож на оригинал, и инструменты использовались те же.
Как только она услышала мелодию, её лицо, похожее на цветущий сад, просветлело.
— Это же "Курносики"! — радостно воскликнула она.
— Да, но теперь песня о внуках, — пояснил я.
— Чудесно! Я не против стать бабушкой, — простодушно призналась она, словно говорила не о песне, а о своей собственной жизни.
— Давайте я подарю вам эту песню, — сказал я. — Вы только заплатите музыкантам и за аренду студии, и мы сразу же всё запишем.
Без моего гонорара требуемая сумма была не больше, чем хороший букет цветов.
— Ой, — сказала она, — это очень дорого. Я подумаю.
Она так и не согласилась. Я недоумевал, не понимая её. Неужели не стоило записать новую, прекрасную песню, да ещё и за такую низкую цену?
Позже я осознал: она всё ещё жила по законам Советского Союза и искренне полагала, что сочинять и записывать песни для неё, для самой Толкуновой, — это заветная мечта любого музыканта. Внутри она всё ещё оставалась маленьким, безвольным и блаженным ребёнком. Она не смогла приспособиться к новому обществу и его порядкам. Если бы она только поняла законы рынка и отношения между участниками музыкальной индустрии, то жила бы беззаботно, наслаждаясь народной любовью и своей заслуженной славой.
Впрочем, она неплохо зарабатывала на редких выступлениях и случайных концертах. Когда она выходила из квартиры, то, казалось, забыв о нашем разговоре про новую песню, вдруг вспомнила о тебе, Армен.
— Ваш друг Армен — экономист, не так ли? — неуверенно спросила она уже на пороге. — Он мог бы мне помочь? В России начинается кризис. Как мне поступить с моими сбережениями, чтобы не потерять деньги?
— Речь идёт о крупной сумме? — уточнил я.
— Да, о довольно крупной, — ответила Толкунова, опустив глаза в пол.
— Хорошо, я спрошу у него, — пообещал я, и мы попрощались.
Я так и не спросил. Вскоре её не стало. Я не знал, что у нее был рак. Врачи настаивали на лечении в больнице, но она не слушалась. Толкунова предпочитала ходить в церковь и молиться, доверив своё здоровье Богу. Она лечилась народными средствами и постепенно угасала, словно сорванный ландыш».
Лёша повернулся и включил приёмник. В эфире звучала песня Толкуновой «Снегопад».
«Снегопад, снегопад, — пела Толкунова, — не мети мне на косы, не стучись в мою дверь, у ворот не кружи. Снегопад, снегопад, если женщина просит, бабье лето её торопить не спеши...»
Мелодия вдруг сжала моё сердце. Только сейчас я понял истинный смысл этих строк. Героиня песни, как и сама Валентина в свои последние дни, находилась в безграничном отчаянии. Осень пришла и ушла, давно наступила зима. И, выдавая с головой свою тревогу, женщина безнадежно умоляет природу хоть чуть-чуть повременить и не торопить неминуемый конец...