— Не слышите? Совсем не слышите? — он обратился к ним, но словно смотрел сквозь, его взгляд был устремлен куда-то вглубь, под километры воды. — Оно дышит... пульсирует. Данные... я все перепроверил. Энергетическая сигнатура — это не просто аномалия. Это ритм. Как сердце. Огромное, каменное сердце, замурованное в базальте.
— Лев Николаевич, все под контролем, — попытался успокоить его Волков, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Голос профессора был шепотом, но от него веяло такой древней, нечеловеческой паникой, что становилось не по себе.
— Какой контроль?! — голос Белова сорвался на визгливый, истеричный смех. Он схватил Михаила за рукав гидрокостюма, его костлявые пальцы впились в ткань с силой, которой от него нельзя было ожидать. — Вы не понимаете! Вы все слепцы! Это не артефакт! Это... пробка! Пробка в бутылке, которую запечатали те, кто был до нас! А в бутылке — прах древней катастрофы! Сдвиг оси, потоп, гибель Атлантиды! Это не миф, Платон лишь пересказал обрывки истины! Атланты не погибли, они... уснули там, внизу! Мы лезем будить спящих богов, а они не любят, когда их тревожат!
Он говорил все громче, его глаза бегали по их лицам, ища понимания и находя лишь отстраненность и страх.
— Белов, — холодно, без единой ноты повышения, прозвучал голос Орлова. Он стоял в нескольких шагах, небрежно чистя ствол крупнокалиберного самозарядного пистолета. Массивное оружие выглядело игрушкой в его огромной руке. — Закрой рот. Сейчас. Ты здесь, потому что Сереброву нравится твой ученый бред. Он считает это... пикантной приправой к своей коллекции. Но незаменимых, старик, нет.
Орлов сделал шаг вперед, и профессор инстинктивно отпрянул к Михаилу.
— Еще одно слово, еще одна истерика, — продолжил Орлов, его голос был тише, но от этого лишь страшнее, — и ты проведешь остаток дней, изучая рисунки на кафеле в самой надежной психушке, какую только можно купить за деньги Сереброва. И я лично прослежу, чтобы твои научные труды использовали в качестве туалетной бумаги. Ясно?
Белов отшатнулся, словно его ударили. Его лицо исказилось от ужаса и бессильной ярости. Казалось, он пытался сжаться в комок, спрятаться.
— Вы... вы все с ума сошли! — закричал он, уже не обращая внимания на угрозы, его голос сорвался в пронзительный фальцет. — Вы ведете нас к гибели! Это Колокол! Тот самый Колокол, который звонит по мертвым! Он уже звонит! Не слышите?! Он звонит по нам!
Он заткнул уши руками и закачался на месте, его тело била мелкая дрожь. Он бормотал, обращаясь к пустоте: «Платон... «Критий»... ориентиры... не те... все не так...»
Михаил почувствовал, как холодная волна страха подкатила к горлу. Безумие Белова было заразительным. Оно придавало плоти и крови кошмарам из отчета Баринова.
Волков уже доставал рацию, чтобы вызвать врача, но доктор Зайцева сама появилась на палубе, привлеченная криками. Она была спокойна, словно шла на обычный осмотр, а не разбирала чью-то истерику на краю света. В ее руках была небольшая, но укомплектованная аптечка.
— Мужчины, подержите профессора, пожалуйста, — ее голос был ровным, профессиональным и действовал умиротворяюще даже в этом хаосе. — Лев Николаевич, вам нужно успокоиться.
Диман и Михаил, обменявшись взглядами, взяли Белова под руки. Старик слабо сопротивлялся, его бормотание стало бессвязным: «...и тогда море поглотило их за один день и одну бедственную ночь...»
Анна быстрым, точным движением ввела ему седативное. Сопротивление почти сразу прекратилось, профессор обмяк, его глаза закатились, и он тяжело повис на их руках.
— Ну, в отключку, — констатировал Диман, перекладывая вес бесчувственного тела. — Теперь хоть трамвай по нему прокати — не проснется. Похоже на моего кота после валерьянки.
Анна бросила на него строгий, испепеляющий взгляд.
— Дмитрий, ваши шутки иногда граничат с клиническим садизмом.
— Доктор, в моей профессии либо шутишь, либо сходишь с ума, глядя на эту бездну. Я выбрал первое. Здоровее буду.
— Михаил, поможете отнести его в каюту? — попросила Анна, смягчив тон.
Волков кивнул. Взвалив на себя почти безвольное тело профессора, он понес его вслед за врачом, оставив Димана и молчаливого Орлова на палубе.
В каюте на половине Белова царил привычный хаос из книг и бумаг. Уложив старика на койку, они вышли в коридор.
— Спасибо, — сказала Анна, останавливаясь. — Он, бедный, не справляется. Наука для него — религия. А то, что мы делаем, для него — страшное кощунство. Он верит в то, о чем пишет.
— А для вас? — спросил Михаил, глядя на нее. Ее спокойствие было почти сверхъестественным.
— Для меня это уникальный профессиональный опыт. Наблюдение за группой в условиях экстремального стресса и изоляции. Я хочу открыть свою клинику, специализироваться на помощи людям с ПТСР. Военным, спасателям, таким как вы. А здесь... здесь я вижу, как рождается травма. В реальном времени. Без цензуры.
Она посмотрела на него своими спокойными, аналитическими глазами.
— А вы, Михаил? Что за личные причины заставляют человека, пережившего «Курск», снова идти в бездну?
Он молчал секунду, глядя в стену. И почему-то сказал. Не все, но главное.
— Откуда вы знаете про «Курск»? В досье Сереброва?
— Да. Я изучала медицинские карты и психологические портреты всей команды. Ничего личного, чистая функциональность. Для меня вы — объект исследования. Для них — инструмент. Я подозреваю, для вас самого сейчас — тоже.
Ее слова попали в цель с пугающей точностью. Он и был инструментом.
— Сестра, — выдавил он, и это одно слово прозвучало как приговор. — Ей двадцать два. Болезнь Мойамойа. Сосуды в голове сужаются, душат мозг. Каждый приступ — как маленькая смерть. Спасти может только операция. В Германии. Сумма... неподъемная. Вот и все личные причины.
Он не смотрел на нее, а уставился в металлическую стенку коридора, словно пытался разглядеть в ней тот самый счет из клиники.
Анна кивнула, без лишней жалости, с пониманием профессионала, видевшего человеческое горе во всех его проявлениях.
— Ясно. Спасибо, что поделились. Это... тяжелое бремя. Нести его в одиночку еще тяжелее.
— Не тяжелее, чем смотреть, как она угасает.