«Вызов» замер в точке с координатами, которые были бы ничем не примечательны, если бы не находились над одной из самых глубоких впадин в этом секторе Атлантики. Судно легло в дрейф, его стальной корпус с глухим стоном противостоял медленным, тяжелым валам. Океан здесь был уже другим — не ослепительно-синим, а густо-фиолетовым, почти черным, и даже в ясный день казалось, что он ворочает во сне какие-то свои темные, доисторические мысли.
На кормовой палубе кипела работа, отточенная и лишенная суеты. Царила атмосфера, знакомая Михаилу по старым временам — предстартовое напряжение, пахнущее озоном, смазкой и адреналином.
И на фоне этого технологичного балета играла музыка.
Из мощных динамиков, вмонтированных в надстройку, гремел разухабистый трек «Ленинграда» — «Экспонат». Нагловатый ритм, саксофон и цинично-бытовые, местами откровенные куплеты о музее и его экспонатах оглушительно не вязались с суровой палубой, готовящейся к встрече с бездной.
— Что за убогий саундтрек к нашему апокалипсису? — раздался резкий голос Орлова. Он появился беззвучно, как всегда, его массивная фигура отбрасывала длинную тень на блестящий корпус «Рифта». — Выключи. Сейчас же.
На палубе на секунду воцарилась тишина, прерванная взрывом смеха. Из-за аппарата высунулось улыбающееся лицо Димы Швецова.
— Босс, это же андеграунд! Настраиваю акустику на восприятие аномалий! — крикнул он, делая вид, что крутит невидимые ручки. — Без правильного настроя и железяка не поплывет!
Орлов бросил на него взгляд, который мог бы испепелить, но Швецов лишь беззаботно отсалютовал гаечным ключом. Музыка смолкла, и через мгновение ее сменила другая композиция — меланхоличный, уставший голос с гитарой. Звучала «Группа крови» Виктора Цоя. И если первая песня была похабным диссонансом, то эта стала диссонансом трагическим — песня о войне и долге, затерянная в безразличном океане.
— Ну, хоть не «Владимирский централ», — пробурчал Диман, — а то совсем весело будет.
Михаил, проверяя соединения на строповой лебедке, невольно ухмыльнулся. Швецов был глотком нормальности в этом безумном предприятии.
— Ну что, командир, готова красавица? — Диман подошел, похлопал по прочному корпусу «Рифта» с почти отцовской гордостью. — Все гуд. Гидравлика поет, связь — как в ЗАГСе, манипуляторы слушаются, как мои пальцы. Два независимых аккумуляторных блока заряжены под завязку. Аварийный сброс балласта… ну, ты сам знаешь, наша последняя молитва. В общем, погружение — как по нотам.
— Если только ноты не из похоронного марша, — тихо, больше для себя, отозвался Волков.
— Ага, — Диман прошелся рукой по шву кабины, смахивая невидимую пылинку. — Слушай, а ты-то как тут оказался? Я вот — за бабками. Собственную мастерскую открыть хочу, «Швецов и партнеры». Девушке моей, Вике, предложение сделать. Хочу, чтоб она за успешного мужа замуж выходила, а не за вечно пахнущего мазутом романтика.
Имя «Вика» прозвучало для Михаила как удар под дых. Он физически почувствовал, как сжимается желудок. Перед ним на секунду встало бледное лицо сестры, а поверх него — наложилось счастливое, улыбающееся лицо невесты в белом платье. Его Вика будет на свадьбе в свадебном платье, а его Вика — в гробу.
— По личным причинам, — выдавил он, отворачиваясь и делая вид, что с повышенным вниманием изучает карабин троса.
— Понятно, дело житейское, — Диман не стал лезть. — У меня тоже личное. Как-то раз ко мне на «Мир» турист из богатых приплыл, так вот с тех пор я твердо уяснил: все проблемы от большого ума или от маленького кошелька. У меня со вторым проще.
В это время к ним приблизился профессор Белов. Он не шел, а скорее бродил по палубе, как призрак, бормоча себе под нос. Его пиджак был испачкан, а в глазах стоял нездоровый, лихорадочный блеск.