Предыдущая часть:
Щёлкнул замок входной двери, впуская в квартиру сквозняк и шум лестничной клетки. Раздался торопливый стук каблуков, и на кухню стремительно вошла Ксения. Двадцатилетняя, ослепительно красивая, с копной ухоженных русых волос и безупречным макияжем — она казалась существом из другого, сверкающего мира, куда у Елены не было и не могло быть доступа. Вместе с ней небольшое пространство кухни заполнилось терпким, дорогим ароматом модных духов, который мгновенно перебил уютный, домашний запах жареных котлет.
— Ксюшенька, доченька, ты как раз вовремя, — Елена подняла уставшие глаза, и её лицо тут же озарилось тёплой, всё понимающей и всё прощающей улыбкой. — Я котлетки твои любимые пожарила, с пюре. Будешь ужинать?
Ксения небрежно бросила на табурет кожаную сумочку и поморщилась, демонстративно приоткрывая форточку пошире.
— Мам, ну сколько раз просить — не жарь ты ничего, когда я прихожу. Вся одежда потом кухней пахнет, — в её голосе сквозило привычное, едва сдерживаемое раздражение. Она окинула мать критичным взглядом, задержавшись на её старой шерстяной кофте. — Я в кафе перекусила. Что там с платьем? Завтра вручение дипломов, а у меня до сих пор нормального наряда нет.
Елена мягко остановила маховое колесо машинки. Она осторожно, кончиками исколотых пальцев подняла со стола изумрудный шёлк. Ткань заструилась, переливаясь в свете лампы, как настоящая драгоценность — то, над чем она просидела три ночи подряд.
— Почти готово, родная. Я изменила линию талии, как ты просила, и добавила драпировку, — Елена говорила тихо, почти виновато. — Примерь, пожалуйста, мне нужно только длину подола выровнять.
Ксения нетерпеливо выхватила платье из материнских рук. Она подошла к большому зеркалу в коридоре, приложила ткань к фигуре и придирчиво, с видом заправского критика, осмотрела своё отражение. Елена замерла в дверях кухни, с надеждой глядя на дочь. Ей так хотелось услышать простое «спасибо», увидеть радость в этих красивых, но таких требовательных глазах.
Лицо Ксении, впрочем, оставалось недовольным. Она раздражённо потянула шёлк вниз, едва не зацепив тонкую материю ногтями.
— Я так и знала, — протянула дочь с таким видом, будто ожидала именно этого разочарования. — Я же просила сделать вытачки глубже. Почему оно висит на мне, как мешок? Мам, ты опять всё по-своему шьёшь, никого не слушаешь.
— Ксюшенька, ткань очень сложная, — голос Елены зазвучал ещё тише, в нём появились виноватые, извиняющиеся нотки. Она сделала шаг вперёд, желая расправить складки, показать, что всё на самом деле сидит хорошо. — Если забрать больше, шёлк будет тянуть. Ты не сможешь свободно двигаться, понимаешь? Я сделала по всем правилам кроя, как учили.
— Да при чём тут твои правила? — Ксения резко развернулась, отбросив руки матери, словно те были чем-то назойливым и неприятным. — У всех девочек на потоке платья из нормальных салонов, с дизайнерскими бирками. Одна я буду как провинциалка в этом самострое. Зачем я вообще согласилась? Лучше бы ты просто дала мне денег, и я бы купила готовое в магазине. Но нет, мы же экономим. Конечно, ты же простая портниха. Откуда тебе знать, как должна выглядеть современная вещь?
Эти слова ударили больнее любой пощёчины. Елена даже не дрогнула — только плечи её как-то разом опустились, делая фигуру ещё меньше, ещё беззащитнее. Она давно привыкла прятать свою обиду так глубоко, что та превратилась в постоянную, ноющую тяжесть где-то в груди.
— Не придумывай, дочка, — Елена заставила себя улыбнуться, хотя губы слушались плохо и улыбка вышла натянутой, жалкой. — Ты будешь самой красивой завтра, я тебе обещаю. Снимай. Я сейчас распарю боковые швы и ушью всё, как ты хочешь. До утра успею, не волнуйся.
Ксения небрежно бросила платье прямо на гладильную доску. Тонкая ткань соскользнула, едва не коснувшись пола, но Елена успела её подхватить — инстинктивно, как будто ловила не шёлк, а собственного ребёнка, который вот-вот упадёт.
— Делай что хочешь, только чтобы завтра оно сидело идеально, — бросила дочь через плечо и, не взглянув на мать, ушла в свою комнату. Щёлкнул замок — и спустя секунду из-за двери донеслась ритмичная, давящая музыка.
Елена осталась одна. Она медленно сложила изумрудный шёлк, машинально разглаживая несуществующие складочки, хотя в этом уже не было никакой необходимости. Маркиз подошёл к ней, потёрся тёплой мордочкой о ногу и тихонько замурлыкал — громко, настойчиво, словно пытаясь утешить. Женщина опустилась на стул и прикрыла глаза ладонями. В квартире было тихо — только приглушённые басы музыки из комнаты дочери нарушали вечернее безмолвие.
Двадцать лет. Елена вспоминала ту молодую, полную надежд девушку, которой она была когда-то. Вспоминала блеск золотого колечка, которое она оставила на тумбочке ради крошечного, плачущего свёртка. В тот же вечер, собрав свои нехитрые пожитки, она перебралась в старую, обшарпанную родительскую хрущёвку. Ту самую, пропахшую сыростью и сквозняками, где Марина бросила свою дочь.
Память услужливо подкинула картинки первых, самых тяжёлых лет. Бесконечная череда бессонных ночей, когда она до рези в глазах качала на руках горящее от простуды детское тельце. Пустой холодильник и мучительное пересчитывание мелких купюр у кассы, чтобы купить заветную баночку мясного пюре для Ксюши, отказывая себе даже в свежем хлебе. Она засыпала прямо за машинкой, роняя тяжёлую голову на недошитые пелёнки, а утром снова вставала, улыбалась малышке, отводила в ясли и бежала на работу.
А ведь она долго оставалась красивой, привлекательной женщиной. Находились мужчины, которые заглядывались на тихую светлоглазую швею, пытались ухаживать, приносили скромные букеты осенних астр, предлагали мужскую помощь по дому — починить подтекающий кран или прибить полку. Но стоило чужому человеку переступить порог их дома, как маленькая Ксения превращалась в напуганного зверёныша. Она смотрела на гостей исподлобья, демонстративно роняла чашки, а по ночам заливалась горючими слезами, цепляясь тонкими ручками за воротник материнского халата: «Ты только моя мамочка, зачем нам кто-то ещё?»
И Елена сдавалась. Она не могла видеть этот панический страх в детских глазах, боялась нанести травму девочке, которую и так уже однажды бросили. Она раз за разом мягко, но твёрдо закрывала дверь перед своим возможным счастьем, убеждая себя, что спокойствие ребёнка важнее женского тепла. Мужчины уходили, оставляя после себя лишь грусть и недоумение — зачем такой красивой, такой талантливой женщине хоронить себя заживо? Елена выкраивала свою судьбу по чужим меркам, обрезая всё личное под корень, лишь бы Ксюше было уютно и безопасно.
Елена повернула голову и посмотрела в тёмное стекло кухонного окна. В отражении она увидела уставшую, рано постаревшую женщину с потухшим, безжизненным взглядом. Когда она в последний раз покупала что-то для себя? Когда просто гуляла по весеннему парку, не думая о том, где достать деньги на очередной каприз взрослой дочери? Она превратилась в удобную тень, в женщину, которая обязана подавать обеды и шить красивые наряды, оставаясь при этом невидимой. И вот теперь эта выросшая, избалованная девочка стыдится её. Жертва, принесённая двадцать лет назад, обернулась глухой стеной непонимания и брезгливости.
Елена тяжело вздохнула, погладила кота за ушком и потянулась к распарывателю швов. Ксения хотела платье точно по фигуре — значит, нужно переделывать. Она включила настольную лампу, и жёлтый свет снова выхватил из полумрака её уставшие, послушные руки, которые продолжали работать, пока душа тихо плакала в темноте.
Утро выдалось суматошным. Елена завязала последний узелок на изнаночном шве, когда за окном только-только защебетали первые птицы, возвещая о начале нового, по-летнему тёплого дня. Изумрудный шёлк, укрощённый за долгую бессонную ночь, струился по спинке стула идеальными, ровными складками — ни одной морщинки, ни одной затяжки. Елена потёрла покрасневшие, воспалённые от напряжения глаза и пошла варить кофе, стараясь не смотреть на часы.
Через пару часов на кухню влетела Ксения. На её волосах уже красовалась сложная укладка из салона — объёмная, лакированная, явно стоившая немалых денег, а лицо сияло свежим профессиональным макияжем. Она нетерпеливо схватила платье и скрылась за дверью своей комнаты, даже не взглянув на мать. Когда дочь вышла обратно, Елена замерла с полотенцем в руках, забыв о том, что собиралась вытереть тарелку. Платье сидело безупречно. Оно мягко облегало тонкую, осиную талию, подчёркивало хрупкие плечи и падало вниз тяжёлой, переливающейся волной. Девушка покрутилась перед большим зеркалом в прихожей, критично оглядывая себя со всех сторон — спереди, сбоку, сзади, даже присела, проверяя, не стесняет ли движения подол.
— Ну вот, видишь? Можешь же, когда захочешь, — Ксения удовлетворённо кивнула своему отражению и щедро, почти не жалея, побрызгала шею и запястья духами. — Село как влитое, нигде не морщит, не тянет. Почему нельзя было сразу так сделать?
Елена робко улыбнулась, чувствуя, как от сердца отлегла тяжёлая, давящая тревога. Всё-таки получилось, всё-таки угодила.
— Ксюшенька, во сколько мне подойти к университету? — Она попыталась пригладить растрепавшиеся после бессонной ночи волосы, которые торчали в разные стороны. — Я только переоденусь быстро, накину свою светлую блузку, и пойдём вместе.
Ксения резко остановилась, застыв с пудреницей в руках. Её лицо на мгновение исказила быстрая, едва заметная гримаса неловкости, которая тут же сменилась привычным, отточенным годами раздражением.
— Мам, ну куда ты пойдёшь? — Она вздохнула так, будто объясняла прописную истину неразумному ребёнку, и старательно отвела взгляд в сторону. — Там дресс-код, понимаешь? У всех родители при параде из машин выходят, в костюмах, с букетами. А у тебя даже туфель нормальных нет, прости. Будешь стоять там в этой своей старой юбке — мне перед девчонками краснеть потом. Да и в зале будет душно, толкотня. Посиди лучше дома, отдохни. Я потом фотографии покажу, всё расскажу.
Слова дочери снова, в который уже раз, больно ударили Елену. Она почувствовала, как в груди всё сжалось — туго, до рези, до невозможности вздохнуть. Елена проглотила горькую обиду, которая подступила к самому горлу, и лишь молча кивнула, боясь, что голос дрогнет и выдаст её. Ксения, подхватив сумочку, чмокнула воздух где-то в районе маминой щеки — даже не прикоснувшись — и упорхнула, оставив после себя шлейф цветочного парфюма и тягучую, давящую пустоту. Елена стояла у окна, прячась за занавеской, и смотрела, как её красивая, взрослая дочь садится в такси — грациозно, уверенно, как будто всю жизнь только и делала, что выходила из дорогих машин. Елена так и не надела в тот день светлую блузку. Она просто легла на разобранный диван, отвернувшись лицом к стенке, пока Маркиз, чувствуя хозяйскую боль, тихонько вылизывал её опущенную, безвольную руку.
Прошло чуть больше месяца. Июльский зной накрыл город тяжёлым, душным колпаком. Асфальт буквально плавился под ногами, оставляя на подошвах липкие следы, а редкие деревья вдоль проезжей части безвольно опустили пыльные, пожухлые листья. Елена ехала на дребезжащем, старом трамвае в промышленную зону — вчера вечером Ксения без апелляционно заявила, что для поездки с друзьями на море, где они будут отмечать получение диплома, ей жизненно необходим лёгкий плащ из пудровой тафты. Именно пудровой, именно тафты, и никакой другой.
На ткацком складе было сумрачно, прохладно и пахло красителем — резкой химией, от которой начинала болеть голова. Елена выбрала отрез — продавщица долго искала нужный цвет — аккуратно свёрнутый в тяжёлый, тугой рулон, и заодно купила несколько метров плотного хлопка для постельного белья, потому что Ксения жаловалась, что старые простыни уже не гладкие. Девушка-кладовщица, молодая и равнодушная, небрежно сунула рулоны в объёмную сумку из дешёвого дерматина, с которой Елена всегда ходила за покупками — другую она просто не могла себе позволить. Когда женщина вышла на улицу, погода резко переменилась. Небо, ещё недавно ослепительно синее и безоблачное, нахмурилось, налилось свинцовой, тяжёлой синевой, где-то вдалеке глухо, раскатисто загремело.
Елена ускорила шаг. До остановки оставалось около трёхсот метров по неровной, разбитой фурами дороге, где то и дело попадались выбоины и лужи. Тонкие, дерматиновые ручки сумки немилосердно врезались в кожу, оставляя красные полосы. Первые крупные капли летнего ливня упали на асфальт — тяжёлые, тёмные пятна расползались в разные стороны. А в следующую секунду небо словно прорвало. Сплошная стена воды обрушилась на город — лило так, будто кто-то опрокинул огромное ведро. Елена попыталась побежать, но тут раздался предательский треск. Искусственная кожа сумки, не выдержав веса и рывка, лопнула по шву. Один из рулонов — та самая дорогая, с таким трудом найденная тафта — скользнул вниз, устремляясь прямо в огромную, грязную лужу.
Женщина вскрикнула, отчаянно потянувшись за ускользающей тканью, но пальцы схватили лишь пустоту и мокрый воздух. Она зажмурилась на секунду, ожидая увидеть испорченный, перепачканный шёлк в грязи — и тогда можно было бы забыть о поездке на море. Но всплеска не последовало. Чьи-то сильные, уверенные руки перехватили рулон буквально в нескольких сантиметрах от воды — на волосок от гибели.
Елена открыла глаза. Перед ней, слегка склонившись, стоял высокий мужчина. На нём была светлая льняная рубашка, на плечах которой уже проступили тёмные, влажные пятна от дождя — видимо, он тоже попал под ливень и промок, но, кажется, его это нисколько не беспокоило.
— Поймал, — его голос прозвучал удивительно спокойно, с приятной, мягкой хрипотцой, которая легко перекрыла шум ливня и ветра. Мужчина выпрямился во весь рост, легко удерживая тяжёлый рулон одной рукой, будто тот ничего не весил. В уголках его серых, внимательных глаз собрались добрые, лучистые морщинки — такие бывают у людей, которые много улыбаются и привыкли смотреть на мир с интересом. В его облике, в развороте широких плеч, в спокойной, уверенной позе угадывалась та надёжная, основательная мужская стать, которую сейчас, в суете больших городов, встретишь нечасто.
— Ох, спасибо вам огромное, — Елена растерянно прижала к груди остатки порванной сумки, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. Её волосы растрепались, мокрые пряди прилипли к щекам и лбу, старая кофта вымокла насквозь и противно липла к телу. — Я бы не расплатилась, если бы ткань испортилась, честное слово. Это заказ, очень дорогая материя.
— Не за что, — мужчина тепло, по-доброму улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли снисхождения или жалости — только искреннее участие. Он раскрыл над ними небольшой чёрный зонт, который до этого держал под мышкой, и в один миг отгородил их от бушующей стихии. — Меня Андрей зовут. А вас?
— Елена.
— Елена, — мягко, с какой-то особой теплотой повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Знаете, Елена, бежать до остановки сейчас совершенно бессмысленно. Промокнем окончательно, и толку не будет. Тут за углом есть отличная пекарня, я как раз туда шёл. Позвольте, я донесу ваши сокровища, и мы переждём этот потоп за чашкой чая. Согласны?
Он не спрашивал разрешения — он просто мягко, уверенно направлял. Андрей подхватил её порванную сумку, легко перекинул спасённую тафту через плечо и, слегка придерживая Елену за локоть свободной рукой, повёл её сквозь пелену дождя, ловко обходя лужи.
Продолжение: