Запись № 075. Январь. Глубокая ночь.
Я стоял на балконе, вглядываясь в черноту зимнего неба. Город спал, только редкие машины шуршали шинами по снегу внизу. В руках я сжимал кружку с остывшим чаем.
Я пытался сделать то, что делал раньше каждую ночь. Я пытался послушать.
Раньше я слышал песню пульсаров. Я слышал, как дышит атмосфера Юпитера. Я чувствовал гравитационные морозы на окраинах системы. Это было фоном, белым шумом, который я научился игнорировать. Теперь же там была тишина. Глухая, ватная, человеческая тишина.
Это было похоже на ампутацию. Орган чувств, которого физически не существовало в теле, был удален. Но мозг продолжал посылать сигналы в пустоту, ожидая ответа. И не получая его, создавал фантомную боль.
Дверь балкона скрипнула.
Я обернулся. Петрович. Он был в тапочках и старой фуфайке, лицо его было серым от усталости, но взгляд — острым, как скальпель.
— Не спится, — констатировал он, подходя ко мне. — Опять глядишь наверх? Ждешь, когда прилетят забрать?
— Нет, Петрович. Я смотрю наверх, чтобы убедиться, что они улетели. Что я больше там не нужен.
Он достал из кармана мятую пачку сигарет, которую прятал от Анны, и закурил. Дым смешался с паром изо рта.
— Покажи руку, — попросил он вдруг.
— Что?
— Руку покажи. Ту, которой ты его держал.
Я закатил рукав свитера. Кожа была чистой, без шрамов. Врач в больнице удивлялся: "Внутренние органы обожжены, а кожа целая".
Петрович взял мою ладонь в свои шершавые пальцы и перевернул тыльной стороной вверх.
— Я нашел твой свитер, Миша. Тот, что был на тебе в ту ночь. Я не выбросил его. Не мог. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что он был дырявым. Но дыра была не снаружи. Она была изнутри. Ткань выгорела от тела. Будто у тебя внутри сгорела маленькая звезда.
Я промолчал. Вранье бессмысленно.
— Я сжег всё, Петрович. Все свои мосты. Я опустошил баки, чтобы не взорваться самому. Я теперь... пустой контейнер.
— Контейнер, — хмыкнул он, затягиваясь. — А по-моему, ты просто человек. Мы все пустые контейнеры, пока нас не наполнят жизнью. Ты выбрал наполнение. Ты выбрал нас.
Он бросил окурок вниз, в сугроб.
— Но знаешь, что меня беспокоит, Миша? Ты теперь уязвим. Как мы. Если завтра у тебя заболит зуб, ты будешь орать, как резаный, а не отключать боль вентилем. Если на тебя нападут хулиганы, ты не сможешь их парализовать взглядом. Ты стал слабым.
— Знаю, — прошептал я. — Я чувствую это каждую секунду. Мир кажется... слишком твердым. И слишком опасным.
— Добро пожаловать в клуб, — усмехнулся он и похлопал меня по плечу. — Но у слабости есть преимущество. Когда ты всемогущ, ты не ценишь помощь. А когда ты слаб — ты учишься доверять. Ты теперь часть нашей стайки, Миша. И мы будем беречь тебя, как ты берег нас. Ты теперь под нашей защитой.
Слова Петровича странно подействовали на меня. Защита. Меня, бывшего Наблюдателя, будет защищать старик с больным сердцем и хрупкая девушка. Это звучало абсурдно. Но это звучало правильно.
Вдруг за стеклом, в комнате, раздался вскрик.
Мы с Петровичем вздрогнули и бросились внутрь.
На диване металась Лена. Она спала, но сон был кошмаром.
— Нет! Свет! Не уходи! — кричала она, хватая воздух. — Миша!
Я подскочил к ней, опустился на колени.
— Лена, Лена, проснись. Я здесь.
Она распахнула глаза. В темноте они были огромными, полными ужаса. Она увидела меня, и её тряска прекратилась. Она судорожно вцепилась в мою рубашку.
— Мне снилось... мне снилось, что ты рассыпаешься. Как песок. Что я пытаюсь тебя удержать, а ты просыпаешься сквозь пальцы.
— Это просто сон, — прошептал я, поглаживая её по голове. — Я крепкий. Я целый.
Она всхлипнула, прижалась лбом к моему плечу.
— Я боюсь, Миша. После того случая... я боюсь, что потеряю тебя. Мне кажется, что ты мне приснился. Что ты — сказка, которая закончится.
— Я не сказка, — сказал я твердо. — Я реальность. Самая скучная, самая тяжелая реальность. Я буду стареть, болеть, ворчать из-за погоды. Я буду открывать банки с огурцами, которые не поддаются. Я буду здесь. Всегда.
Петрович стоял в дверях, наблюдая за нами. Он кивнул мне — мол, правильно говоришь, так и надо — и тихо ушел к себе.
Я обнял Лену и почувствовал, как дрожь её тела передает мне тепло.
Мои сенсоры исчезли. Я больше не мог считывать её пульс или температуру с точностью до десятой доли градуса. Но я чувствовал её страх и её любовь кожей. Это была аналоговая связь. Она была грубее, медленнее цифровой, но она была надежнее. Потому что её нельзя было "удалить".
Утром я проснулся от того, что на кухне что-то упало. Грохот разбитой посуды.
Я вскочил. Сердце колотилось где-то в горле. Инстинкт Наблюдателя — оценить угрозу, просканировать периметр — столкнулся с человеческой беспомощностью. Я не знал, что там. Может, вор? Может, Петровичу плохо?
Я вбежал на кухню, ожидая увидеть худшее.
На полу сидела Леля, которая пришла проведать нас (видимо, Валентина её прислала). Вокруг неё были осколки любимой чашки Петровича. Девочка испуганно смотрела на меня.
— Я... я нечаянно! Она была на краю... Я хотела налить чай...
Я выдохнул. Просто чашка.
Раньше я мог бы восстановить её молекулярную структуру или, по крайней мере, сшить осколки силовым полем.
Теперь я просто взял веник.
— Ничего страшного, Леля. Главное, что ты не порезалась. Осторожнее, тут стекло.
Я начал сметать осколки. Мои движения были неловкими. Я промахнулся мимо совка. Осколок впился мне в палец. Выступила кровь.
Боль.
Я поднес палец к глазам. Красная капля набухла на коже.
Леля испуганно смотрела на меня.
— Тебе больно?
— Да, — признался я. — Больно.
— Пластырь нужен? — тут же пришла Лена, которая вышла на шум.
— Да. Наверное.
Мы стояли на кухне, среди осколков чашки, и Лена заклеивала мне порез дурацким пластырем с зайчиками. Я смотрел на свой перевязанный палец и улыбался.
Я не мог спасти мир. Я не мог починить чашку. Я даже не мог подмести пол без крови.
Я был несовершенен.
Я был слаб.
Но я был жив. И это было начало чего-то нового.
Статус: Адаптация.
Уровень угрозы: Бытовой.
Решение: Учиться жить заново. С нуля.