Глава 30
Последние дни перед родами тянулись бесконечно. Вера уже не могла спать — живот мешал, Ева пиналась по ночам, требуя выхода. Людмила Степановна дежурила у её кровати, как медсестра в реанимации: измеряла давление, поила травяным чаем, гладила по голове.
— Потерпи, дочка, скоро, — шептала она. И Вера верила.
Ирина приходила два раза в неделю. Молча приносила продукты, мыла полы, складывала детские вещи. Она не лезла с советами, не плакала, не просила прощения. Просто делала то, что должна была делать десять лет назад. Вера смотрела на неё и чувствовала — не тепло, но хотя бы не боль.
Денис нервничал больше всех. Он перечитал книги по уходу за новорождёнными, собрал сумку в роддом, договорился с начальством об отгулах. По ночам он гладил живот Веры и разговаривал с Евой:
— Ты там не задерживайся, маленькая. Папа ждёт. Мама ждёт. Бабушки ждут.
Ева толкалась в ответ — требовательно, нетерпеливо.
В пятницу, двадцать восьмого декабря, выпал снег. Настоящий, пушистый, как в детстве. Вера стояла у окна, смотрела на белые хлопья и вдруг почувствовала: что-то меняется. Не только в природе — в ней. Схватки. Первые, слабые, но уже настоящие.
— Кажется, началось, — сказала она спокойно.
Людмила Степановна выронила чашку. Денис побелел.
— Поехали в роддом! — закричал он.
— Не торопись, — осадила его свекровь. — Время есть. Соберись, Вер, дыши, как учили.
Вера дышала. Схватки накатывали волнами — то слабо, то сильнее. Она сжимала руку Дениса и смотрела на кружку с трещиной, которая стояла на столе. «Папа, — прошептала она. — Ты со мной? Помоги мне».
Через час они были в роддоме. Людмила Степановна осталась в коридоре. Она сидела на жёстком стуле, сжимала в руках чётки. Ирина приехала через полчаса, села рядом. Женщины молчали. Война закончилась. Теперь была общая тревога.
Роды длились двенадцать часов. Вера кричала, плакала, ругалась на Дениса, который держал её за руку и повторял: «Ты сильная, ты справишься». Акушерка говорила: «Тужься, мама, тужься». И Вера тужилась. Ради Евы. Ради себя. Ради папы, который смотрел на неё с той стороны.
В три часа ночи раздался крик. Маленький, требовательный, живой.
— Девочка, — сказала акушерка. — Здоровая. Пятьсот граммов.
— Пятьсот? — переспросила Вера сквозь слёзы. — Это же мало.
— Три тысячи пятьсот, — поправилась акушерка. — Извините, устала. Всё хорошо, мама. Всё отлично.
Еву положили на грудь Веры. Маленькая, сморщенная, с тёмными волосиками. Она открыла глазки — чёрные, как у отца — и посмотрела на маму. Вера заплакала. Денис плакал рядом. Они смотрели на дочь и не могли наглядеться.
— Здравствуй, Ева, — прошептала Вера. — Мы тебя ждали.
В коридор вышла акушерка, сказала Людмиле Степановне и Ирине:
— Девочка, три пятьсот, всё хорошо.
Женщины обнялись — впервые. Неловко, но искренне.
Через час Веру перевели в палату. Она лежала с Евой на руках, не могла оторвать глаз. Людмила Степановна зашла тихо, села на стул.
— Можно посмотреть? — спросила она. Вера кивнула. Свекровь взяла внучку на руки — осторожно, как хрупкую вазу.
— Здравствуй, маленькая, — прошептала она. — Я твоя бабушка. Я тебя люблю.
Ирина стояла в дверях, не решаясь войти. Вера поманила её.
— Заходи, — сказала она. — Посмотри на внучку.
Ирина подошла, посмотрела, заплакала.
— Копия твой отец, — сказала она. — Те же глаза. Я так по нему скучаю.
— Я тоже, — ответила Вера.
Они стояли втроём над кроваткой — две матери и одна дочь, которая только начала жить. И в этой маленькой палате, пахнущей лекарствами и молоком, было больше мира, чем во всей вселенной.
На третий день Веру выписали. Денис привёз их домой. Людмила Степановна накрыла стол, испекла пирог. Ирина принесла цветы. Ева спала в новой коляске — серой, практичной, которую выбирали вместе.
— Ты как? — спросил Денис, обнимая Веру.
— Счастлива, — ответила она. — Устала, но счастлива.
Они сели за стол. Вера взяла кружку с трещиной, налила чай. «Папа, — подумала она. — Ты видел? У тебя внучка. Ева. Она похожа на тебя. И я надеюсь, ты не сердишься, что я назвала её не в твою честь. Просто... новое имя для новой жизни».
Она отпила чай. Он был горячим, сладким — сахар добавила свекровь, не спросив. Вера не возражала. Иногда чужая забота становится своей.
Ночью, когда Ева уснула, Вера сидела на кухне одна. Смотрела на снег за окном и думала о том, как изменилась её жизнь. Год назад она была чужой на этой кухне. Теперь — хозяйка. Не потому, что отвоевала. А потому, что её приняли. И она приняла.
Людмила Степановна вышла попить воды. Увидела Веру, села рядом.
— Не спится?
— Нет, — ответила Вера. — Всё думаю. Как странно. Я боялась вас, а теперь вы — моя опора. Я боялась маму, а она — просто женщина, которая ошиблась. Я боялась стать мамой, а теперь... я мама. И это не страшно. Это правильно.
— Ты хорошая мать, — сказала свекровь. — Лучше меня. Лучше твоей матери. У Евы есть всё.
— Не всё, — покачала головой Вера. — У неё нет дедушки. Моего папы. Но я расскажу ей о нём. О том, как он пил чай из кружки с трещиной. О том, как он любил книги. О том, как он меня учил не сдаваться.
Свекровь кивнула. Они посидели ещё немного, потом разошлись по комнатам. Вера легла рядом с Евой, взяла её маленькую ручку.
— Ты моё чудо, — прошептала она. — Я буду тебя беречь. От всех бед. От всех обид. От самой себя, если понадобится.
Ева дышала ровно, пахла молоком и счастьем. Вера закрыла глаза
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ