Ворот у колодца сломался по весне, а ушла я от Петра, когда картошку выкопала. И то и другое он заметил не сразу.
Деревня у нас небольшая, Тальники, раскидана по берегу речки, дворов на полсотни. Живем с Петром давно, еще при живых родителях свадьбу играли, и все это время я к нему присматривалась, ждала чего-то. Чего – сама не знала. Может, слова доброго, может, взгляда, какой бывает у мужика, когда жена для него не просто баба при кастрюлях.
А Петр, он не злой, нет. Просто пустой. Придет с работы, сядет к телевизору, и нету его. Рубаха мятая, лицо обрюзгшее, руки большие, мягкие, давно ими ничего тяжелого не поднимал. Я рядом хожу, щи несу, хлеб режу, а он и головы не повернет.
Как мебель я для него стала, как табуретка на кухне.
Ворот-то у колодца заскрипел еще по весне, когда снег сошел, а к лету и вовсе развалился. Я Петру говорю, почини, мол, воду таскать тяжело. Он: «Угу». И к телевизору. С тех пор я каждое утро с двумя ведрами топала к общему колодцу в конце улицы. Спина гудела, пальцы белели на дужках, а Петр даже не спрашивал, откуда вода берется.
И вот в то лето, когда все завертелось, я впервые подумала, а есть ли я для него вообще? Подумала, и тут же себя одернула. Куда пойдешь, дуреха? Поставила щи на плиту и пошла полоть грядки.
Именины мои в середине лета выпадают, аккурат когда смородина поспевает. Я с утра скатерть белую достала, ту, что свекровь дарила, с вышивкой по краю. Пирог с капустой поставила, огурцов свежих нарезала, сметану в миску переложила. Думала, вечером сядем, поговорим хоть раз по-людски.
Петр встал, натянул сапоги, буркнул:
– На речку пойду, клюет вроде.
И ушел. Даже не глянул на скатерть.
Я стояла у окна, смотрела, как он сутулую спину несет по тропинке к реке, и губы поджала так, что челюсть свело. Пирог стыл на столе. Пахло капустой и чем-то горьким, то ли от печи потянуло, то ли от меня самой.
Ближе к обеду раздался стук в калитку. Дмитрич, сосед наш, Иван Дмитриевич, через два дома живет. После Клавдии его, царствие ей небесное, один хозяйствует. Худой, жилистый, руки в мозолях, кепка набекрень, а улыбка застенчивая, как у мальчишки.
Стоит на крыльце, в руках банка меда, тряпочкой завязанная.
– С именинами, Раиса Михайловна, – говорит. – Мед свежий, с моей пасеки. Липовый.
Я взяла банку, а у самой в горле запершило. Сосед помнит, а муж – нет. Дмитрич постоял, помялся, потом кивнул на калитку:
– Скрипит у вас. Давно, поди?
– Давно, – говорю.
Он ушел, а через полчаса вернулся с инструментом. Молча снял калитку с петель, подстругал, смазал, повесил обратно. Я вынесла ему стакан компоту, он выпил, утерся рукавом и ушел. Калитка закрылась тихо, без единого звука.
Петр вернулся к ужину, бросил удочки в сенях. Я убрала белую скатерть, расстелила обычную клеенку. Щи ему поставила холодные, не подогрела. Он хлебал, уткнувшись в экран, и ни разу не спросил, почему пирог, почему огурцы нарезаны, почему калитка больше не скрипит.
Вот тогда я решила проверить. Перестала гладить ему рубахи. Просто складывала после стирки и убирала в шкаф мятыми. Если заметит, значит, видит меня, если нет, значит, и правда мебель я для него.
Прошло время, смородину я уже собрала, варенье сварила, банки в погреб снесла. Рубахи в шкафу лежали скомканные, Петр каждое утро доставал верхнюю, натягивал и шел. Ни слова. Ни разу не спросил, где утюг, почему мятое. Я даже специально повесила одну на спинку стула, всю в заломах, будто жеваную. Он надел ее и пошел к автолавке.
В те дни у Петра сестра Тамарка затеяла ремонт. Тамарка – женщина громкая, крашеная блондинка, платье яркое не по возрасту, сумка лаковая. Говорит много, не слушает никого, любимое выражение – «я тебе так скажу».
Петр пришел вечером, сел за стол и бросил:
– Завтра к Тамарке поедем. Ей там обои клеить надо.
Я как раз тыкву с грядки тащила, спина не разгибалась. Огород – мой, от первой борозды до последней. Петру там делать нечего, он и лопату-то в руках держит, как чужую.
– Не поеду, – говорю. – Мне тыкву убирать, потом яблоки снимать, потом…
– Тебе что, трудно? – перебил он и даже голову от телевизора не оторвал.
Трудно. Это он мне про трудно. Я, которая каждое утро тащу воду от колодца, кошу траву за сараем, латаю крышу, где прохудилась. Это мне трудно помочь его сестре обои клеить?
Я села напротив, посмотрела на него долго, пока он не заерзал.
– Петь, – говорю тихо. – Ты когда последний раз меня по имени назвал?
Он заморгал, лоб наморщил. Молчал с полминуты, потом буркнул:
– Ну ты чего несешь-то? Рая ты. Рая.
– Это сейчас вспомнил, – говорю. – А до этого? Когда?
Он махнул рукой и ушел к телевизору. А я осталась сидеть и думала, что вот Дмитрич каждый раз – «Раиса Михайловна». Через забор ли окликнет, при встрече ли на дороге. А Петр – «эй» да «слышь».
В те дни Дмитрич помог мне картошку выкопать. Пришел утром с лопатой, встал рядом и копал, пока все не выбрали. Я несла ведра в погреб, он ссыпал картошку по мешкам. Работали молча, но мне было легко с ним, как бывает легко с человеком, который рядом не для галочки. Я поймала себя на том, что гляжу на его дом, когда вечером выхожу на крыльцо.
И мысль мелькнула, впервые не про Петра, а про то, какая жизнь могла бы быть другой. Я себя одернула, но мысль не ушла.
А через неделю Тамарка приехала сама.
Тамарка заявилась в субботу к обеду, когда на лавке у палисадника сидели соседки – Клавдия Петровна и молодая Анютка с крайнего дома. Дмитрич как раз накануне сколотил эту скамейку у моего палисадника и сказал:
– Присесть же надо, Раиса Михайловна, вечерами-то.
Скамейка пахла свежим деревом, и я по утрам проводила ладонью по гладким доскам.
Тамарка вышла из такси, каблуки в пыль впечатала, сумку перекинула на локоть, подбородок задрала. Увидела меня на крыльце и направилась прямиком.
– Рая, я тебе так скажу, – начала, даже не поздоровавшись. – Петька мне звонил. Говорит, ты помогать отказалась.
– Я огородом занята была, – ответила я ровно.
– Огород! – Тамарка махнула руками, повернулась к соседкам, будто к зрительному залу. – Огород у нее, видите ли! Петька ее кормит-поит, крыша над головой, а она нос воротит. Бабы вон одни живут – и ничего, справляются!
Я стояла на крыльце, и мне показалось, что доски под ногами стали тоньше, вот-вот провалятся. В животе заныло, руки сами прижались к фартуку. Соседки молчали, Анютка глаза опустила. Клавдия Петровна покачала головой, но тоже промолчала.
А Петр стоял у сарая, держал руки в карманах и молчал. Смотрел куда-то в сторону речки, будто его это все не касалось.
Вот тут внутри у меня что-то встало на место, как задвижка, которую долго дергаешь, а она не поддается, и вдруг – щелк. Тихо, но окончательно. Я посмотрела на Петра, на его мятую рубаху, которую сама перестала гладить, а он так и не заметил. На его мягкие руки в карманах, на сутулую спину, развернутую ко мне боком.
Потом повернулась к Тамарке. Голос у меня был спокойный, негромкий, я сама удивилась, до чего спокойный.
– Раз, говоришь, бабы одни живут – и ничего, – сказала я, – так и Петя поживет один. Справится, чай, не маленький.
Тамарка замерла с приоткрытым ртом, даже сумку чуть не выронила. Петр обернулся и впервые за весь разговор посмотрел на меня.
Я зашла в дом. Достала из-под кровати узел, который собрала еще позавчера, ночью, когда не спалось. Белье, теплый платок, документы, фотографию свадебную, пожелтевшую, со стеклом треснувшим. Положила ключ на клеенку и вышла через заднюю дверь, через огород на дорогу.
Дмитрич стоял у своей калитки. Увидел меня с узлом, глаза расширились, но не спросил ничего. Просто отступил вбок, пропуская во двор. Калитка за мной закрылась.
Я села на крыльцо его дома, положила узел на колени и долго сидела так, глядя на небо. Листья на березе у забора уже пожелтели, и от речки тянуло холодком. Первый раз за долгое время я сидела просто так, ничего не делая, и была никому ничего не должна.
Зима пришла рано, первый снег выпал и сразу лег. Я живу у Дмитрича. Хозяйство веду, а он починяет, строгает, топит баню. Ворот на его колодце крутится легко, смазанный. Утром я выхожу на крыльцо, и мне не надо тащить ведра через полдеревни.
Петр все один. Дом холодный до обеда, пока сам не встанет и не растопит. Обедать ездит к Тамарке в райцентр на автобусе, похудел, осунулся. Ворот у колодца так и стоит сломанный. Свадебную фотографию, что я забрала, он так и не хватился.
Тамарка по деревне рассказывает, что я совесть потеряла, к соседу через два дома ушла. Мы с Дмитричем молчим. Он мне утром говорит:
– Доброе утро, Раиса Михайловна, – и от этих слов мне теплее, чем от всех лет с Петром.
А вы бы на моем месте ушли бы так к соседу на виду у всей деревни? Или дотерпели бы, раз столько лет вместе прожито?