Мои дети меня заблокировали. Оба. Сын и дочь, которых я растила одна, которых кормила, лечила, тащила на себе, пока их отец гулял по чужим квартирам и бил меня так, что я ходила в темных очках в ноябре. Заблокировали за то, что я отказалась за этим человеком ухаживать. А началось все с одного вечера, когда Костик пришел без звонка.
Я открыла дверь и увидела его на пороге в расстегнутой куртке, с пятном кетчупа на рукаве. Сын не заходил, смотрел мимо меня в коридор, где на вешалке висела дубленка Павла, моего мужчины.
– Мам, нам надо поговорить.
Я впустила и машинально поставила чайник. Руки делали привычное, а внутри уже натянулась струна. Костик сел за стол, даже не раздеваясь. Дочка Рита не пришла.
– Отцу плохо. Совсем. Обширный инфаркт, ты знаешь. Сиделка приходит днем, но ночью он один. Мы с Ритой работаем. Нужна твоя помощь.
Я поставила перед ним чашку. Пальцы стукнули о фаянс, и я почему-то подумала, что чашка щербатая, надо бы заменить.
– Костик, он мне бывший муж. Давным-давно бывший. У меня другая жизнь.
– Он наш отец.
– Для вас отец. А для меня человек, который бил меня по лицу так, что я ходила в темных очках даже поздней осенью. Который таскал баб в нашу квартиру, пока я дежурила на работе. Весь город знал, Костик. Весь. Кроме вас, потому что я закрывала вас собой.
Сын дернул скулой. Он терпеть не мог, когда я говорила об этом. Они оба терпеть не могли, словно я выдумала обиду на ровном месте, словно преувеличивала, словно это было так давно, что уже и не считается.
– Мам, он умирает.
– Он не умирает, он выкарабкался. Ему нужен уход, а не я. Я для него последний человек на земле, кому он хотел бы быть обязанным. И поверь, это взаимно.
Костик натянул куртку и у двери обернулся.
– Если не поможешь, мы с Ритой будем знать, какая ты на самом деле.
Хлопнул замок, и чай остыл нетронутым.
Через неделю так и случилось. Ни звонка, ни сообщения, ни ответа на голосовое. Я стояла посреди кухни с телефоном в руке, набирала Ритку раз за разом и слушала гудки, которые обрывались на третьем.
Павел вернулся с работы и увидел меня зареванную над раковиной с недочищенной картошкой.
– Свет. Сядь.
– Я для них хуже чужой, Паш. Хуже чужой.
Он сел напротив и сжал кулак на столе, разжал, снова сжал.
– Я вот что думаю. Ты сейчас не поедешь к нему. И завтра не поедешь. А я заеду к Костику на работу. Не уговаривать, просто скажу ему кое-что, что давно хотел.
Я хотела возразить, что это между мной и детьми, но промолчала. За все годы Павел ни разу не влез не в свое дело. И если сейчас сам предложил, значит, накипело.
– Скажи. Только спокойно.
– А я когда-нибудь делал иначе?
Он и правда всегда был спокойным. Он вообще ни на кого из моей прошлой жизни не похож.
Что Павел сказал Костику, я так и не узнала. Вернулся хмурый, бросил:
– Поговорили. Упертый, в отца.
Я не стала расспрашивать, по лицу видела, что далось ему это все нелегко.
Телефон молчал. Шли недели, я работала, готовила, по вечерам включала сериалы, но каждую ночь лежала и слушала, как за стенкой капает кран, который Павел так и не дочинил. И думала про Ритку: спит ли, кормит ли малого кашей по утрам, не простудился ли внук. Ни одной фотографии. Ни одной дурацкой картинки от Костика. Пусто, гулко, как в нежилой квартире.
Я почти сдалась. Однажды утром даже оделась, взяла сумку и вышла из подъезда. До бывшего мужа было рукой подать: через дворы, мимо школы, мимо палатки с шаурмой, откуда тянуло жареным луком. Дошла до угла, постояла, глядя на знакомый подъезд с облезлым козырьком, и развернулась.
Не буду я мыть полы в квартире, где он швырял меня об стену. Не буду кормить с ложки человека, который однажды плюнул мне в лицо при детях, только они были маленькие и не помнят.
А может, помнят, но решили забыть.
А потом появилась Валентина.
Я узнала о ней от соседки, которая занесла банку аджики и между делом обронила:
– А к твоему-то, к бывшему, женщина ходит. Не сиделка, нет. Нарядная, с пирогами. Каждый вечер.
Я пожала плечами: ну и слава богу. Одной проблемой меньше. Может, эта нарядная возьмет его на себя, и дети перестанут считать мать чудовищем.
Но через несколько дней Костик позвонил сам с чужого номера, и я сняла трубку, не посмотрев на экран.
– Мам, нам надо встретиться. Срочно.
Я его еле узнала: ни нажима, ни обвинений. Только какая-то растерянность, которую он пытался спрятать за короткими фразами.
Мы сели в кафе у рынка, маленьком, с залипшими меню в файлах и кофемашиной, которая хрипела на все помещение. Рита тоже пришла, бледная, с намотанным до носа шарфом и тенями под глазами. Оба устроились напротив и какое-то время ковыряли сахарницу, не глядя на меня.
– Мам, – Рита заговорила сипло. – Мы ошиблись. Очень сильно ошиблись.
Я сцепила руки под столом и ждала.
– Эта Валентина... – Рита потянула шарф вниз, словно ей не хватало воздуха. – Она за несколько недель обчистила его. Пока он лежал и ни черта не соображал от лекарств, вынесла из квартиры все: технику, даже золотые часы деда, которые он берег всю жизнь. Он ей сам отдал карту и пин, думал, она за продуктами бегает, а она каждый день снимала по максимуму в банкомате.
– Когда Костик проверил выписку, на счету было пусто. А позавчера Костик приехал без предупреждения и застал у кровати какого-то мужика с бумагами. Валентина подбивала подписать дарственную. Костик выставил обоих. Но остальное уже вынесено.
Я молчала. Не от жалости к бывшему, черт с ним. Просто все разом стало ясно: какие глупые мои дети. Какие они слепые. Радовались, что нашлась добрая женщина, ведь мать-то отказалась, мать-то бессердечная.
– Замки мы сменили, – Костик говорил, не поднимая головы. – Она орала на весь подъезд, грозилась, но ушла. Только дело не в ней.
Он посмотрел на меня, и я увидела не мальчишеский вызов, с которым он приходил в тот первый вечер, а что-то совсем другое, взрослое и виноватое.
– Мам, я не из-за денег. Мне Павел тогда сказал... – он запнулся и потер лоб ладонью. – Он спросил: «Ты хоть раз поинтересовался, почему мать в темных очках на твои школьные линейки приходила?» Я потом неделю ворочался. Полез в старые фотки, а ведь правда. На каждом снимке.
Рита отвернулась к окну и прижала ладонь ко рту.
– Мы тебя заблокировали, – Костик сглотнул. – Собственную мать. За то, что ты не захотела обслуживать человека, который тебя калечил. А чужую тетку с пирогами впустили на ура. Мне нечем это оправдать.
Я смотрела на них, взрослых, но в эту минуту похожих на тех перепуганных детей, которых я когда-то уводила на кухню, чтобы они не видели, как отец замахивается.
– Я не буду разбираться ни с его деньгами, ни с его Валентиной. Это его жизнь. Вы взрослые.
– Мам, мы не за этим...
– Знаю. Но послушайте. Я отказалась ухаживать за человеком, который меня уничтожал, и это не делает меня плохой матерью. Вы заблокировали мой номер за то, что я впервые в жизни выбрала себя, а потом прибежали, когда стало страшно. Мне с этим жить. И вам тоже.
Рита всхлипнула, Костик комкал салфетку, бумага расползалась в пальцах.
– Но я ваша мать, я вас люблю. Даже когда вы несправедливы. Только запомните: я больше не позволю наказывать меня за то, что я себя защищаю. Разблокируйте меня. Оба. Сейчас.
Костик разблокировал первым, потом Рита, после чего я молча вышла из кафе.
Мартовский ветер ткнулся мне в лицо, мокрый, с запахом талого снега. По дороге я набрала Павла.
– Паш, что ты тогда сказал Костику? Про очки?
Он помолчал, потом ответил негромко:
– Правду. Ту, которую ты сама бы никогда не сказала, потому что до последнего их берегла.
Вечером он поставил передо мной чай в кружке, из которой Костик так и не выпил в тот первый вечер, и сел рядом, накрыв мою ладонь своей. автор Даяна Мед