Кирилл положил на стол листок с логотипом школы и ушёл в свой угол зала, за шкаф, не оборачиваясь. Лариса вытерла руки о фартук. Взяла листок.
Смета. Крупным шрифтом сверху: «Выпускной 9 "Б" — 2026 год». Подпись внизу: «Председатель родкомитета — Лазарева А.Б.».
Тридцать пять тысяч — лофт «Красный Октябрь», пятница, двенадцатое июня, 18:00–23:00. Пятнадцать — костюм (ссылка на «базовый мужской комплект» в ЦУМ). Десять — общий подарок классной Нине Сергеевне (Apple Watch SE) и конверты предметникам. Двенадцать — «прощальный уикенд класса» в Суздаль, отель «Пушкарская слобода», ночь с субботы на воскресенье, тринадцатое июня.
Итого 72 000 рублей. Сбор до двадцатого мая. Реквизиты Алла Борисовна присылает в личку.
Лариса сложила листок пополам. Потом ещё раз.
Олег в ванной хлопнул крышкой стиралки, вышел, встал в дверях кухни.
— Чё там, Лар.
— На выпуск. Кирюха принёс.
— Сколько.
— Семьдесят две.
Олег помолчал. Потом сел за стол. Взял листок. Развернул. Повертел.
— Тысячи.
— Тысячи, Олег.
Он положил листок обратно. Провёл ладонью по клеёнке.
— А у нас на Варю сколько.
— Двадцать две. В банке.
— Ну вот и сиди.
Лариса села. Варя спала в маленькой комнате, где жила с Кириллом пять лет, пока в сентябре они не купили шкаф и не отгородили брату угол в зале. Варе в сентябре в третий класс. Двадцать две тысячи в банке из-под кофе «Якобс» на полке — это форма, две пары колготок, ранец, который Варя третий год просит с единорогом, набор канцелярии, учебники по новой программе, физкультурная форма, сменка.
Восемь тысяч они откладывали с октября. По тысяче, по полторы. В декабре не отложили — Олег слёг с бронхитом. В феврале — Варя пошла в группу по английскому за 2800 в месяц, потому что учительница из школы сказала: «ей тяжело даётся, ей бы подтянуть».
Лариса встала, сняла с плиты кастрюлю, сливала макароны.
— Кирюх.
За шкафом не ответили.
— Кирилл. Иди ужинать.
— Не хочу.
— Иди.
Он вышел. Сел. В наушниках. Наушник левый — в ухе, правый — на шее.
— Кир. Вынь.
Вынул. Положил на стол рядом с тарелкой.
— Мам, это надо до двадцатого. Алла Борисовна уже написала в чат, что кто не сдаст до двадцатого, того в список на лофт не включают.
— Понятно.
— И в Суздаль тоже. Там автобус, места там считают.
— Понятно.
— И все едут, мам. Все.
— Даня едет.
— Едет.
— А Сашка.
Кирилл замялся.
— Сашка не едет. Ну, у них там есть деньги, но у них сестра маленькая, и Танечка тётя сказала, что не даст. На принципе.
— На принципе.
— Мам, но а если ты тоже на принципе.
— Если я тоже, то ты знаешь, что я думаю. Я тебе пока не сказала, что я думаю.
— Ты понимаешь, что это.
— Я понимаю. Ешь.
Он поел. Тихо. Не поднимая головы. Уходя за шкаф, сказал в спину:
— Только скажи сразу, мам. Чтоб я знал, отказываться мне уже или нет.
Лариса убрала тарелку. Олег смотрел на неё.
— Чё ему сказать-то.
— Я не знаю, Олег.
— Не знаешь.
— Я не знаю. Мне подумать надо.
Олег кивнул. Пошёл в коридор, взял инструментальный ящик, сел в коридоре на скамеечке, стал разбирать отвёртки.
Лариса вымыла посуду, вытерла стол, взяла листок из кармана фартука. Положила перед собой. Снова развернула. Снова свернула. Села.
В банке «Якобс», на полке над микроволновкой, — 22 400 рублей. Она знала наизусть. Она эту банку считала пятнадцатого каждого месяца.
Она пошла в маленькую комнату. Варя спала, свернувшись под одеялом с единорогами. У Вари в тумбочке в папке с уголком — все её контрольные с начала года. Четвёрки по математике красным карандашом, двойка по математике от третьего апреля — с Вариным «я исправлю» внизу. Исправила. Следующая — четыре.
Лариса поправила Варе одеяло. Пошла к шкафу-стене. За шкафом Кирилл сидел на диване, в телефоне, в обоих наушниках теперь.
— Кир.
— Ну.
— Ты что Даниловой сказал по Суздалю.
— Я сказал, что еду.
— До того, как смету принёс.
— До того.
— А мне решать теперь.
— Ну ты мать.
Лариса постояла. Пошла обратно в кухню. Олег в коридоре накручивал на отвёртку изоленту, которая всё равно раскрутится.
— Я в выходные в Воскресенск к Наташке поеду, — сказала Лариса.
Олег поднял голову.
— К сестре.
— К ней.
— Зачем.
— Посоветоваться.
Олег вернулся к отвёртке.
— Съезди.
Во вторник Лариса не спала до трёх ночи, лежала рядом с Олегом, который заснул в одиннадцать, и думала про фразу. Она думала не над тем, обидная она или нет. Она думала: вот Кирилл в девятом классе сказал матери «ты не умеешь зарабатывать». В свои пятнадцать. В кухне пятиэтажки на Шкулёва, рядом стояла кастрюля с макаронами, на полке висела полотенчатая тряпка, которую Лариса два года назад купила на рынке за сто восемьдесят рублей и которая всё ещё работала.
Лариса повернулась на бок. Вспомнила, как Кирилл в одиннадцать лет, в четвёртом классе, написал в подарочной открытке на её день рождения: «Мама, ты самая хорошая в мире». Открытка лежит в папке с документами и сейчас. Про эту открытку думать было больно, Лариса сосчитала до двухсот, уснула.
В четверг, после работы, Лариса зашла в туалет у кассы, достала телефон, открыла родительский чат 9 «Б». Она вышла оттуда в прошлом марте, Кирилл её обратно добавил в сентябре со словами «ну там же смс про уроки, мам, не туши». С тех пор она в чат не заходила.
Полтора года сообщений. Шестьсот восемьдесят три непрочитанных. Она села на крышку унитаза и стала читать.
Алла Борисовна через сообщение. Голосовые по две минуты. «Девочки, ну как мы это так не продумали, это же конец младшей школы, это же память». «Я уже с рестораном договорилась, нам даже скидку дадут, но по предоплате». «Короче, кто не едет в Суздаль — пусть заранее объявит, чтобы мы знали расклад по автобусу, хорошо?».
В ноябре — бурное обсуждение подарка классной. «Apple Watch SE Gold, 44 мм, я уже цену смотрела». «Девочки, а давайте добавим цветы от Lamoda на дом с открыткой». «А давайте не цветы, а сертификат в Рив Гош, ну ей же хочется себя побаловать». В декабре — споры: «А разве семьсот рублей взнос — это много? Ну зачем так ставить вопрос».
В январе Лариса нашла то, что искала. Короткое. Личное, но в общий чат упало случайно.
Алла Борисовна — мамам Лазаревой, Ковалевой и ещё кому-то, один голосовой: «Девочки, я понимаю, что у нас есть семьи, которым тяжело. Но мы делаем выпускной такой, какой мы делаем. Кто не тянет — ну пусть не участвует, никто же не заставляет. Но тогда и ребёнку нужно объяснить, чтобы он не ныл. Договорились?».
Лариса прокрутила сообщение обратно. Послушала ещё раз. Убрала телефон.
Вышла к кассе. До конца смены — сорок минут. Пробила женщине с тележкой пятнадцать позиций, дала сдачу, сказала «спасибо за покупку», улыбнулась, пробила следующего.
Дома она разобрала Кириллов рюкзак. Кирилл был у Саши — у того, с Волгоградки, настоящего друга. Лариса искала не чек. Она искала контрольные. В боковом кармане, среди ручек, нашла чек.
«Самокат Аутлет». Кроссовки «Adidas Originals Campoo», размер 42, 7 990 рублей. Оплата картой. Двенадцатое мая.
Двенадцатое мая — это позавчера. Карта, с которой оплатили — это карта Ларисы, на которую ей приходит зарплата. Кирилл знал пин. Он её просил на учебник английского за четыреста рублей в апреле. Видимо, пин запомнил.
Лариса зашла в приложение банка. Посмотрела историю. Двенадцатого мая, 15:47, «Самокат Аутлет», минус 7 990. Она не заметила. Ей шла зарплата в тот день утром, минус аренда, минус коммуналка, минус за английский, минус «Пятёрочка» на продукты, — она по привычке не смотрит на каждый минус, пока цифра в плюсе.
Она положила телефон. Села на край Кирова дивана, за шкафом.
Восемь тысяч на кроссовки. У Кирилла были кроссовки, купленные в январе за 2700 в «Спортмастере», белые, Adidas тоже, но не «Originals», а обычные. Они сейчас у него под кроватью, ещё нормальные, не развалились.
Он ей ничего не сказал. Она ему сама выдавала карту — «купи себе что надо, но только пиши мне, что сколько». Он не написал.
Кирилл пришёл в десять. Вошёл в куртке.
— Мам, я поел у Сашки.
— Кирилл.
— Чё.
— Покажи новые кроссовки.
Он замер в коридоре. Потом снял куртку. Ногой скинул кроссовки — обычные, январские. Поднял голову.
— А.
— А.
— Мам, я хотел.
— Ты с моей карты снял.
— Я верну.
— Чем.
Он молчал. Прошёл в комнату, за шкаф, сел на диван.
— Я просто. У всех «Originals». У всех, мам.
— Кирилл, у тебя дома сестра спит. В третий класс. Ей ранец нужен.
— Ты мне об этом вечно.
— Я тебе об этом не вечно. Я тебе об этом первый раз.
— А такое ощущение.
Лариса пошла на кухню. Олег сидел с кроссвордом «Семь дней». Посмотрел на неё.
— Чё.
— С карты снял восемь тысяч. Кроссовки.
Олег отложил кроссворд. Молчал долго. Потом встал, прошёл в комнату, вошёл за шкаф.
— Кирилл.
Лариса не слышала, что Олег ему говорил. Говорили тихо, долго, голос у Олега был низкий, ровный. Выходя, Олег в дверях шкафа сказал вслух:
— Восемь тысяч вернёшь матери из своих. Понял.
— Каких своих.
— Своих. Найди.
И вышел на балкон. Стоять. Он там всегда стоит, когда ему нужно чтобы его не трогали двадцать минут.
Вечером Варя подошла к Ларисе, когда та складывала бельё.
— Мам.
— Чё, Варюш.
— А Кира на меня злой.
— Не на тебя, Варюш.
— А именно вроде на меня.
— Он не на тебя. Он на себя. Просто мимо тебя проходит.
Варя подумала.
— А если он на себя долго.
— Пройдёт.
— Ты точно.
— Точно.
Варя кивнула, ушла в свою комнату. Через пятнадцать минут Лариса заглянула — Варя спала, учебник сполз на пол. Лариса подобрала учебник, закрыла дверь.
В пятницу Варя пришла из школы с ещё одной открыткой. С единорогом и сердечком. «Брату Кире от Вари». Положила на шкаф у Кирилла. Кирилл, проходя мимо, открытку не взял. Варя смотрела в спину. Лариса видела. Варя села к себе, в маленькой комнате, и открыла учебник, не плача.
Лариса пошла в кухню, включила плиту, поставила чайник. Олег вышел из ванной.
— Едешь завтра.
— Еду.
— На какой.
— На восьмичасовой с Казанского.
— Привет Наташке. И скажи, я в июле к ней на хозяйство приеду, если позовёт.
— Скажу.
На Казанском вокзале в субботу в восемь утра — дождь не дождь, а морось. Лариса в куртке, с сумкой, купила в «Express» стаканчик кофе и бутерброд с ветчиной, электричка ушла в восемь ноль две, Лариса села у двери, смотрела на рельсы.
Воскресенск — час сорок. Наталья встретила на привокзальной площади, в машине «Ниссан Альмера» серая, 2009 года, муж Натальин, Володя, два года как умер, машину она не продаёт, ездит сама. Доехали до её пятиэтажки за пять минут.
Дома у Натальи — чисто, тихо, стол накрыт. Шарлотка. Своя, с яблоками, на пластмассовой решётке для торта. На холодильнике у Натальи — магнит «Красная Поляна 2014». Этот магнит ей привёз Володя, покойный муж, в двенадцатом году из отпуска в Сочи, куда они два раза жизни съездили вместе.
— Лар, садись.
— Наташ.
— Ты чай будешь или с коньяком.
— Чай.
— С коньяком.
— Наташ, мне возвращаться.
— Один глоток. По делу.
Лариса выпила глоток. Съела кусок шарлотки. Рассказала про смету. Про «ты не умеешь зарабатывать». Про кроссовки. Про то, что Варе Кирилл открытку не взял.
Наталья слушала. Не перебивала. Когда Лариса закончила, Наталья встала, пошла в свою комнату, вернулась с конвертом.
— Тут тридцать.
— Наташ.
— Возьми.
— Я не возьму.
— Лар, ты слушай. Я тебе не на выпуск даю. Я тебе даю на то, чтоб ты спокойно приняла решение. Если решишь дать ему семьдесят две — верни мне через год. Если решишь дать тридцать семь — верни мне через полгода. Если решишь вообще ничего не давать — считай, это я Варе на школу.
Лариса взяла конверт. Положила в сумку.
— Наташ. Что ты мне посоветуешь.
Наталья налила ей ещё чая.
— Лар. Ты не спасай его от класса. Ты его спаси от того, что он сейчас из себя делает.
— Это как.
— Это вот так. Ты ему дай столько, сколько считаешь правильным. А не сколько он потребовал. И объясни разницу.
— Он не захочет понимать.
— Он и не должен в пятнадцать. Ты должна знать.
Лариса разглядывала клеёнку на столе — клеёнка была белая в мелкую вишневую клетку, купленная на рынке в Воскресенске, Лариса знала эту марку клеёнки с девяностых, её всегда брала мать.
— Лар, я тебе ещё скажу. Один раз скажу.
— Говори.
— Ты не виновата, что у вас Алёны не стало. Ты не виновата, что вы ту квартиру продали. Ты не виновата, что у вас сейчас так. Ты не виновата. Запомни, пожалуйста. И Кириллу об этом не говори. Сам поймёт.
Лариса кивнула. Шарлотку доела. Чай допила.
В электричке обратно в Москву Лариса сидела у стенки вагона. На соседнем сиденье мужик в рабочем комбинезоне спал. В вагоне пахло сыростью и человеком. Лариса достала телефон. Посмотрела на смс от Олега: «Ну как».
Она написала: «Нормально. Еду. Дам тридцать семь. На лофт не дам».
Олег ответил через две минуты: «Правильно».
В воскресенье утром Лариса позвала Кирилла в кухню. Олег сидел за столом. Варя ещё спала.
— Кир. Слушай меня.
Кирилл сел. В наушниках.
— Вынь.
Вынул.
— Дам тридцать семь тысяч. На костюм, на общий подарок классной, на Суздаль. На лофт не дам.
— Как.
— Так.
— Мам, у меня весь класс. Я не могу.
— Можешь. Не пойдёшь в лофт. Пойдём мы.
— Кто мы.
— Мы. Я, папа, Варя, ты. И Сашка с Ромой, если хотят.
— Куда.
— В «Мцвади» у метро. Папа возьмёт гитару.
Кирилл встал. Пошёл к двери. Остановился в дверях.
— Это кринж, мам.
— Возможно.
— Это дно.
— Возможно.
— Я не пойду.
— Пойдёшь. Или не пойдёшь. Это твоё.
Он вышел. Хлопнул дверью в коридоре. Олег даже головы не поднял, продолжал читать кроссворд.
— Лар.
— Чё.
— На гитаре я «Город золотой» разучу.
— Разучи.
Три недели Кирилл с матерью почти не говорил. Саше и Роме он, видимо, сказал, потому что Сашка позвонил Ларисе сам, представился «Александр», и сказал: «Лариса Васильевна, мы с Ромкой придём. Вы нас вписывайте». Лариса сказала «хорошо, Саш». Сашка помялся и добавил: «И мы вам там сыграем что-нибудь, если ваш муж разрешит на гитаре».
В четверг Лариса забирала Варю из продлёнки. На крыльце школы № 479 ко второму корпусу выходила женщина в бежевом пальто и с сумочкой Longchamp. Алла Борисовна. Лариса узнала её по голосу — Алла Борисовна говорила по телефону, «да-да, к двадцатому все соберут, ну ты знаешь, одна-две семьи там покряхтят, ну что делать». Лариса постояла у стенда с расписанием кружков и ожидала Варю.
Алла Борисовна убрала телефон, подошла к маме другого ученика, задававшей вопрос про «Красный Октябрь».
— Да нет-нет, там уже всё согласовано, я же писала. Аниматоры будут. Шоты малышам, соки, закуски. Такое раз в жизни, мы же для детей.
Варя вышла из продлёнки, в кожанке, в жёлтой шапке с ушками, сама застегнула куртку, взяла Ларису за руку. Алла Борисовна прошла мимо, не узнав Ларису — она вообще не знала в лицо маму Кирилла Синегова из 9 «Б», но узнала бы в лицо маму Дани.
Варя, спускаясь с крыльца:
— Мам. А мне в сентябре тоже будет выпускной потом.
— Потом, Варюш.
— А потом это когда.
— Через семь лет, Варюш.
— А семь это долго.
— Долго.
Варя задумалась. Потом передала Ларисе рюкзак.
— Мам, может меня одну возьми, подержи.
Лариса взяла.
Деньги Лариса отдала Кириллу в понедельник утром, перед школой. 37 тысяч в конверте. Кирилл взял, не глядя, засунул в рюкзак. Сказал «спасибо» в дверях, не оборачиваясь, и пошёл в школу.
12 июня, вечер, «Мцвади», Люблинская, 157, метро «Текстильщики». Маленький зал. Шесть столов. Один длинный в центре, сдвинутый из двух. Лариса, Олег, Варя с косичкой и в новом голубом платье из Ostin за 1 890 рублей, Кирилл в костюме из ЦУМа (48 размер, рукава чуть длинные), Саша — худой, в рубашке в клетку, Рома — круглый, в чёрной футболке с надписью «Я ничего не знаю». Официантка — молдаванка, знает Олега, он им прошлой осенью электрику чинил.
Лобио, хачапури по-аджарски, сациви по-маленькой порции, минералка «Боржоми», Варе лимонад в высоком стакане с соломинкой и зонтиком из бумаги. Кирилл сидел, не ел. Саша толкал его в плечо.
— Кирюх, ну чё. Вон твой батя сейчас на гитаре.
Олег достал гитару. Настроил. Сыграл три аккорда. Запел тихо: «под небом голубым есть город золотой». Голос у Олега низкий, не певческий, но ровный. Варя начала подпевать. Сашка начал. Потом Рома. Кирилл сидел, смотрел в тарелку. Потом тоже — тихо, одними губами, только припев.
Молдаванка с другого стола смотрела. Улыбалась.
Ушли в двенадцатом часу. Олег с гитарой, Варя на плече у Ларисы спала, Сашка и Рома — до своих подъездов проводили.
У своего подъезда Кирилл остановился, выдохнул.
— Мам.
— Чё.
— Ничего.
Утром Лариса встала в шесть, поставила чайник, сделала бутерброды в школу Варе на завтра. В восемь должна была пойти на смену. Половина седьмого в кухню зашёл Кирилл. В зелёной куртке. С рюкзаком. В кепке с надписью «Самокат».
— Мам.
— Чё.
— Я на работу. Я неделю как устроился. Курьером.
Лариса поставила чайник.
— Тебе пятнадцать.
— С четырнадцати можно. Пап подписывал.
— Когда.
— В мае.
— Не сказал.
— Не сказал.
— Олег.
Из коридора глуховато:
— Я подписывал.
Кирилл полез в карман куртки. Достал сложенные купюры. Пересчитал. Положил на стол.
— Мам. Это первые.
— Сколько.
— Восемь.
— Кирилл.
— Это не за кроссовки. И не за выпуск. Это на Варину школу. В сентябре. Ты говорила.
Он постоял. Надел рюкзак. Пошёл к двери. Обернулся.
— Я в два сегодня приду. На обед.
— Хорошо.
Вышел.
Лариса постояла у стола. Взяла восемь тысяч. Не пересчитывала — она по купюрам видела, восемь. Пошла к банке «Якобс». Сняла с полки. Открыла.
Двадцать две тысячи. Плюс восемь. Тридцать. Ещё тридцать и полторы — от Натальи лежат отдельно, в коробке от «парацетамола», в аптечке; Лариса их держала, чтоб вернуть. Решила: шесть тысяч из Натальиных вернёт в июле с премии, двадцать четыре — в августе, с отпускных.
Закрыла банку. Поставила на полку.
На часах было без четверти семь. В семь надо будить Варю. Лариса пошла в маленькую комнату, села на край Варькиной кровати, погладила её по голове. Варя во сне вздохнула, улыбнулась, повернулась на бок.
На тумбочке у Вари лежала неподписанная открытка с единорогом. Варя две недели назад её начала для Кирилла, но после того, как он две предыдущих не взял, забросила посередине, рисунок второго единорога не завершен. Лариса подумала, что вечером тихо завершит рисунок сама, вариным желтым карандашом, и положит открытку на Киров рюкзак. Без подписи. Кто рисовал, он сам узнает.