Вера вытащила из сумки пакет с рассадой огурцов и впервые за три года подумала, что у неё действительно всё хорошо. Ещё через сорок минут позвонила младшая сестра Нина и сказала, что она с Мишенькой уже выехала.
— Верунь, мы с Мишенькой на два дня. Ну ты же одна. А тут Оля на вахту, а тут садик закрыли на ремонт, а тут Серёжа мой куда-то пропал, ну что мы тут в Коломне кваситься будем. Ты же всё равно одна.
Вера сидела на крыльце. Рассада стояла у её ноги в пакете из-под хлеба. На соседнем участке у Валерия Геннадьевича уже дымилась печка, пахло сосновыми шишками.
— Нин, я только приехала. У меня даже рукомойник не повешен.
— Вот и хорошо, Миша тебе повесит. Он у нас хозяйственный.
Она засмеялась в трубку, и Вера тоже что-то хмыкнула в ответ. У Веры получилось сказать «ну ладно», хотя она два предложения назад думала сказать что-то другое.
Положила трубку. Сидела ещё минут пять. Пакет с рассадой стал мягким, плёнка нагрелась. В доме было прохладно, пахло прошлогодней сыростью и печкой, которую она ещё не успела растопить.
Три года она сюда ездила. Сначала — молча плакала в бане, потому что дома плакать не могла. Потом — сажала, копала, белила. Потом — приноровилась спать на втором этаже под треугольной крышей, где была одна кровать, одна лампа с абажуром в вишенках, один ящик со старым материным фартуком, который она вывезла из Рязани, когда мать умерла. Сама в этот фартук не влезала, но висел — и правильно.
Теперь в доме два дня будут жить младшая сестра и её внук.
— Два дня так два дня, — сказала Вера вслух, никому, и пошла распаковывать термос.
В термосе был кофе из дома, крепкий, с утра. Она наливала его в эмалированную кружку, пила стоя, глядя на три свои грядки. Слева — лук, посаженный осенью, он уже пошёл стрелками. В середине — озимый чеснок. Справа — пустая земля под огурцы, разрыхлённая неделю назад в прошлый приезд.
В двух платёжках от «Примсоцбанка» на холодильнике висело число — 27 тысяч 840 рублей. Ежемесячный платёж. Ещё двадцать два месяца. За эти двадцать два месяца Вера планировала ни с кем не жить, ни с кем не есть и только к осени, может быть, взять к себе в Рязань сестру на одни выходные, с ночёвкой, с пирожком из «Магнита». На дачу — нет, ни в каком случае. Дача была её. Только её.
Суббота прошла хорошо. Вера повесила рукомойник, растопила печку, высадила огурцы под плёнку. Ела макароны с тушёнкой, хлеб, мёд. В восемь села с книжкой на диване — «Брестская крепость» Смирнова, читала четвёртый год. Около десяти сходила в баню, не топила — просто посидела на полке. Вернулась. Легла. Заснула на странице про дочерей полка.
В воскресенье в восьмом часу вечера у калитки остановилась серая «Лада Ларгус» с чужим номером. За рулём был мужчина в кепке, его Вера не знала. Нина вышла с двумя большими сумками и с маленьким рюкзаком на спине. Следом из машины вылез Миша — в синей куртке с капюшоном, в кроссовках с отклеенной подошвой, в руках — жёлтый бульдозер.
— Верунь, вот это дорога. Пять тысяч до калитки, представляешь. Мы договорились, чтоб сразу сюда. Миш, не стой, тётю Веру целуй.
Миша не поцеловал. Посмотрел снизу вверх и сказал:
— Тётя Веа.
— Здравствуй, Миша.
Нина уже несла сумки к крыльцу. В первой сумке у неё было что-то тяжёлое, банки, во второй — мягкое, одеяло, подушка. Вера про себя отметила — подушка.
На веранде Нина сразу сняла кроссовки, сказала «ой, какая благодать» и села на скамейку. Миша тихо стоял у рукомойника и смотрел, как капает вода.
Вера заварила чай. Достала варенье из земляники, своё, прошлогоднее. Нина съела четыре ложки и сказала, что в Коломне сейчас «ад».
— Серёжа пропал, Верунь. Четвёртый день, представляешь.
— В запое.
— Не хочу думать. Не хочу. Я Олю с работы не дёргаю, она на вахте. Света своего не отпускает. Юля сама с ребёнком. Ну куда я. А тут ты. Ты же одна.
Вера ей не ответила. Налила Мише чай в фарфоровую кружку с синей каёмкой, из которой мать когда-то пила. Миша взял кружку двумя руками и стал пить, глядя в стол.
Ночью Вера слышала, как Нина ворочалась на нижней кровати. Миша спал тихо, свернувшись клубком в углу. Вера долго лежала с открытыми глазами и думала про первый раз, когда она сюда приехала одна. Тогда свет дали только через два дня, и она две ночи читала при фонарике, и ей было хорошо.
Ещё она подумала — один раз, коротко, как вспышка — про тот год, когда ей было двенадцать, а Нине пять. Про отчима. Как Нина, маленькая, пришла и села рядом, и не уходила, пока он не ушёл. Вера каждый раз, когда сестра её о чём-то просила, вспоминала и говорила «ну ладно». Сорок шесть лет подряд.
В понедельник с утра Нина распаковывала сумки. Одеяло она положила на диван внизу. Подушку — на другой диван. Свой халат повесила на крючок, где у Веры висел материн фартук. Фартук она сняла, не спросила, положила на полку.
— Верунь, я тебе пельмени привезла. Полкило. Мы с Мишей сейчас.
— Нин, фартук мамин обратно повесь.
— Ой, я не подумала. Держи.
Повесила обратно. Халат рядом. Стало двое халатов на одном крючке.
Миша с Верой пошли в огород. У Веры было три грядки, на них — лук, чеснок, посаженный ещё осенью, и пустая полоса под огурцы, теперь уже под плёнкой. Миша присел на корточки у этой полосы и стал смотреть на землю.
— Тётя Веа, тут жук.
Вера наклонилась. Действительно, жук. Майский, большой, лопастый.
— Как его зовут.
— Я не знаю. Думала, ты скажешь.
— Валеа.
— Пусть будет Валера.
Миша сидел у жука минут двадцать. Вера тихо копала рядом. К обеду он принёс из бани прутик и палочкой стал выкладывать жуку «дорогу». Вера поставила для него на веранде скамеечку. Положила кусок чёрного хлеба с маслом на блюдце. Ни слова. Миша потом, в обед, этот хлеб съел.
Вечером позвонил Андрей из Самары.
— Мам, ты как.
— На даче.
— Одна?
— Нина с Мишкой приехали.
— С каким Мишкой.
— Олиным сыном. Помнишь Олю, Нинину старшую.
— А. Надолго?
— На два дня.
— А. Ну ладно.
Она сама не поняла, зачем соврала про «два дня». У неё в голове эти два дня уже растянулись до неведомой точки, но вслух другую она произнести не смогла.
Во вторник с утра Нина разговаривала по телефону с Ольгой. Не вышла на улицу, сидела на диване, включила громкую связь.
— Оль, ну я же тут не одна. Верка же тут. Она только за.
Ольга в трубке помолчала. Потом сказала тихо:
— Мам. Ты её спросила.
— Спросила, спросила. Она же одна.
— Мам.
— Оль, ты не начинай.
Вера стояла у входа в комнату с ведром картошки. Ведро опустила медленно, чтобы не стукнуть. Нина её не увидела.
— Оль, ну а куда мне. Серёжа пропал, ремонт, садик. Мы до сентября тут посидим, ей веселей будет.
Ольга в трубке сказала ещё тише:
— Мам, ты с тётей Верой так не делай.
— Всё, всё, я тебя поцеловала.
Вера унесла ведро в сени. Постояла там в темноте, руки на ведре. Вернулась, как ни в чём.
Через час Нина сказала:
— Верунь, а ты помнишь, как мы у бабушки в Ряжске.
— Помню.
— Ты ж меня тогда от собаки Цыгана.
— Ты меня тоже потом. Это дело такое.
Нина засмеялась и переменила тему на цены на мясо в Коломне.
Среда прошла, как в тумане. Вера копала, Нина жарила, Миша кормил жука. Четверг тоже. В четверг вечером Нина сказала, между делом, между разговором о мясе и про сериал:
— Верунь, мы тут до выходных. Оля на вахте, я не потащу мальчика обратно в Коломну в пустой дом.
— До выходных так до выходных.
Ночью Вера лежала на втором этаже и считала доски в потолке.
В пятницу с утра Вера пошла к роднику. Взяла с собой Мишу, термос, маленькую корзинку для земляники, хотя её ещё рано. Родник был в километре от СНТ, через подлесок. Миша шёл за ней, нёс пустую бутылку, на каждого встречного жука садился на корточки и говорил «здравствуй». Они набрали полтора литра. Возвращались медленно.
— Тётя Веа.
— А.
— А я буду тут жить.
— Ты, Миш, пока со мной. А там посмотрим.
— Я хочу.
Она не ответила. Шла и думала, что уже в это «посмотрим» попалась. Мальчик был не виноват ни в чём. Он был как жук — пришёл и пришёл.
В субботу утром Нина ушла за водой на общую колонку. Оставила телефон на веранде, на скамейке. Телефон был старый, с большим экраном, без блокировки — Нина привыкла не запирать. Вера проходила мимо, и в этот самый момент на экране всплыло уведомление. Сообщение от какой-то Люси:
«Нин, а ты когда к себе. У тебя там сестра ремонт терпит или в санаторий едешь».
И сверху — строчка ответа, вчерашнего, написанного Ниной:
«Да я у Верки до сентября перекантуюсь, там божественно. Ремонт подождёт».
Вера не стала разблокировать, не стала листать. Просто увидела. Села на ту же скамейку. Встала. Пошла в баню.
В бане она зажгла свечу — газ ещё не провели. Разделась. Сидела голая на полке, в темноте, и плакала тихо, как позволяла себе только там. Плакала не из-за Нины. Плакала из-за того, что в пятьдесят восемь лет это с ней снова — как в детстве, как в первом браке, как с матерью перед её смертью. Её места нет. Её тишины не существует. Она всегда была «ну ты же».
И из-за того, что сказать Нине в лоб — она не сможет. Ни завтра, ни через неделю. Потому что восьмидесятый год длится до сих пор.
Вышла через сорок минут. Нина на кухне варила пшёнку, Миша мешал длинной ложкой.
— Верунь, ты куда ходила.
— В баню. Грелась.
— А печку топила.
— Нет.
— А что грелась.
— Так.
Она села. Поела пшёнки. Миша смотрел на неё своими серьёзными глазами, и Вера подумала, что он что-то понимает. Не словами, а кожей, как тогда Нина в восьмидесятом — младшая, пятилетняя, пришла к сестре и села рядом.
Ночью Вера лежала на втором этаже и смотрела в потолок. Доски шли полосами. Она считала полосы до восьми, сбивалась, начинала с начала. На третьем круге сказала себе, что выгнать сестру она не сможет. Ни завтра, ни вообще. И Мишу не выгонит. И молчать ещё три месяца — не сможет тоже. Значит, надо сделать что-то третье.
Утром она села на скамейку с чаем и стала думать. Думала долго. Вспомнила Тамару Алексеевну.
Тамара Алексеевна тридцать лет отработала в соцзащите Коломны, переехала к сыну в Рязань, когда вышла на пенсию. Они с Верой познакомились в диспетчерской такси: Тамара Алексеевна туда звонила по четвергам, ей всегда нужно было в одну и ту же поликлинику, и голос у неё был такой, что Вера её запомнила. Потом встретились в магазине. С тех пор иногда разговаривали.
Вера набрала её.
— Тамар Алексеевна, доброе утро. У меня к вам дело.
— Вера, говори.
— У меня сестра с внуком приехала на дачу. Пожить. Она хочет до сентября. У неё в Коломне ремонт, муж в запое. У неё младшая дочь с ребёнком одиночка, средняя в разводе, старшая на вахте. Скажите, что есть путёвочное для семьи.
Тамара Алексеевна помолчала. Потом сказала:
— Ты в какой категории по сестре хочешь попасть.
— Она многодетная. У неё три дочери.
— Дочери взрослые. Но у младшей ребёнок без отца. И у старшей ребёнок без отца, её внук, да.
— Да.
— Тогда так. Есть программа при санатории «Сосновый бор» в Солотче — «Мать и дитя», от областного минсоцзащиты. Путёвки льготные, двадцать один день, три процента от стоимости, сопровождающий почти бесплатно. Июнь как раз набирают. Ей туда с внуком.
— А документы.
— Справка о составе семьи, справка с работы, свидетельства внуков, её паспорт, СНИЛС. МФЦ Коломны или соцзащита по месту. Я сегодня позвоню Коле, он там зам. Скажу, что женщина придёт.
— Спасибо.
— Ты умница, Вера. Ты это не ей в лоб. Ты ей это подай как хорошее.
— Попробую.
— И вот что ещё. Ты не забудь сказать сестре, что путёвка именная. Чтоб она не подумала, что ты её туда «сплавляешь», а то потом полжизни будешь слушать. А если ей покажется, что она сама туда напросилась, — она будет тебе благодарна. Вера, это старый приём.
Вера усмехнулась в трубку, впервые за неделю.
— Спасибо, Тамар Алексеевна.
В воскресенье вечером Вера села с Ниной на веранде. Миша уже спал. На столе стоял термос, чай с чабрецом.
— Нин.
— Что, Верунь.
— Ты давно в санатории была?
— Ой. В девяностом году. От завода, маман возила. А что.
— Ничего. Просто. У тебя Юлька одиночка, Оля одна Мишу тянет. Ты по категории многодетной и по сопровождающей — можешь попасть в «Мать и дитя» почти бесплатно. Три процента. В Солотчу. В «Сосновый бор». Там сосны, грязи, процедуры. Бассейн.
— Ой. А с внуком же?
— С внуком. С Мишей. Или одна — тоже можно, если внук у родственника.
— Верунь, да ты что. А правда бесплатно?
— Три процента.
— А мы пройдём по категории?
— Пройдёшь. Я узнавала. Тамара Алексеевна, знакомая, уже замначальника в Коломне предупредила. Завтра съездим в МФЦ, соберём справки.
Нина слушала с открытым ртом. Потом вдруг посмотрела на Веру по-другому, мельком.
— Верунь. А я думала, ты меня выгоняешь.
— Нин, я не умею тебя выгонять.
— Знаю, Верунь.
Она не посмотрела Вере в глаза. Поковыряла ногтем клеёнку. Потом сказала, тихо:
— А Миша.
— Миша у меня. До конца августа. Один. Если ты не против. Оля согласится, ей спокойней.
— Согласится.
Нина вдруг, впервые за восемь дней, заплакала. Быстро, по-своему, без звука.
— Верунь, ты прости. Я же правда не собиралась до сентября. Я думала — ну неделю. Ну две. Я так привыкла, что ты…
Она не закончила. Вера положила ей руку на плечо. Руки у неё после грядок были сильные, тёплые.
— Нин, я знаю, как ты привыкла. Я сама так привыкла.
Они посидели ещё. Потом Нина встала, пошла на кухню, стала мыть чашки. Это она делала первый раз за неделю.
В понедельник утром они на маршрутке поехали в Рязань, оттуда на «Ласточке» до Коломны. Вера ехала с Ниной. Миша остался на день у Валерия Геннадьевича — Вера договорилась через забор, за две банки прошлогоднего варенья и просьбу не ругаться на ребёнка матом. Сосед только буркнул:
— Семёновна, ты у меня не ошалей от родни.
Но мальчика взял, и даже достал старую коробку с оловянными солдатиками, которые лежали у него в сарае с восьмидесятых.
В МФЦ Коломны было шумно, очередь, талоны. Нина крутилась вокруг Веры, как будто не она тут прожила двадцать лет, а Вера. Сидели два часа, потом к окну, потом в соцзащиту, потом обратно в МФЦ — за справкой. Коля, которого предупредила Тамара, оказался усталым мужчиной лет сорока, он молча всё заверил, поставил печати и сказал: «по программе пройдёте, ждите смс».
По пути назад Нина в «Ласточке» ела булочку с творогом, купленную на вокзале, и чуть не уснула на Верином плече. Вера её не двигала.
Во вторник утром Вера позвонила Ольге. Сама.
— Оль. Это тётя Вера.
— Тётя Вер.
Голос у Ольги был как у человека, который третью ночь не спит. На вахте она выходила на смены по двенадцать часов.
— Оль, я Мишу беру до конца августа. Мать твою в санаторий отправляю в июне. Ты не против.
Ольга помолчала.
— Тёть Вер. Не против. Спасибо. Я его первого сентября заберу, мне к тому времени как раз вахта закрывается.
— Ты с ним каждый день по вечерам говорить. Я включу видеосвязь.
— Конечно.
— И ещё. Оль. Мать у тебя больше до сентября не жить. Я сама с ней разберусь.
— Тёть Вер.
Ольга чуть не плакала в трубке, но сдержалась.
— Спасибо.
Смс пришла через десять дней, в среду. «Мать и дитя, смена 5–25 июня, место подтверждено, прибытие 5 июня до 16:00, регистратура». Вера показала телефон Нине. Та завизжала, как будто выиграла в лотерею, и кинулась целовать Веру в щёку. Миша подумал, что мама сошла с ума, и спрятался за Верину ногу.
— Миш, это мы едем.
— Куда.
— Я в санаторий. Ты у тёти Веры. Хочешь?
Миша подумал. Сказал:
— С жуком Валеой?
— С жуком.
— Хочу.
Пятого июня Нина уехала. Вера довезла её на маршрутке до Рязани, посадила на автобус до Солотчи. На автостанции Нина обернулась, махнула рукой, крикнула:
— Веруня, я тебе отсюда открытку пришлю.
— Пришлёшь.
Нина уехала. Вера постояла ещё минут пять у табло, потом пошла к маршрутке на Старожилово. В руках у неё был полиэтиленовый пакет с детским бубликом для Миши — он любил бублики с маком.
Лето шло тихо. Миша просыпался рано, ходил к рукомойнику, кормил жука Валеру крошками, хотя жук к тому времени уже куда-то исчез, и на его месте жила толстая гусеница, которую тоже назвали Валерой. Миша спал в маленькой комнате внизу, на той самой кровати, где раньше спала Вера в первые приезды. Вера спала наверху, под треугольной крышей, в своём одиночестве, куда у неё теперь помешался чей-то тихий детский сон через потолок.
Она ходила с ним к роднику, учила таблицу умножения — Миша считал только до двадцати, но уверенно. Читала ему вслух про Муми-дома. Сидела с ним на крыльце, когда он молча смотрел на муравьёв. Он привык говорить ей «тётя Веа». Она привыкла отвечать.
Нина из санатория присылала открытки. Действительно присылала — три штуки за двадцать один день, с видом сосен и подписью «обнимаю, скучаю». Миша клал их на подоконник маленькой комнаты, в ряд, как коллекцию.
В середине июля Вере позвонил сын Андрей.
— Мам, ты как.
— Хорошо, сын.
— Одна там.
— С Мишкой.
— С Нининым, да. Ты говорила. До конца августа, значит.
— До конца августа.
— Мам, ты смотри, не утомись.
— Не утомлюсь, сын.
Он за последние три года так ни разу не спрашивал. Вера держала телефон, пока экран не погас.
В конце июля приезжала Нина, уже из санатория в Коломну, заехала к Вере на один день. Не на два, не на неделю — на один. С рюкзачком. Привезла Мише книжку про космос и Вере — коробку коломенской пастилы. Села за стол, выпила чай, посмотрела на Мишу, какой он загорелый. Уехала тем же вечером. На крыльце, прощаясь, сказала:
— Верунь. Я думала, ты такая святая. А ты просто уставшая.
— И то, и то.
— Обе.
Обнялись коротко. Нина ушла к маршрутке. Миша помахал рукой.
В последнее воскресенье августа, накануне отъезда Миши к Ольге, Вера сидела вечером на крыльце с кружкой чая с мятой. Мяту она посадила в апреле, та разрослась, пахла на весь огород. Миша спал в маленькой комнате — уставший, синяя куртка валялась рядом на полу, бульдозер лежал у подушки.
Через сетку забора шёл Валерий Геннадьевич с ведром. Увидел Веру, остановился.
— Семёновна. У тебя табор уехал, что ль.
— Нет, Валерь. Табор не уехал. Половинка здесь у меня до завтра спит.
— А сестра-то где.
— В санаторий ездила. Теперь в Коломне.
— Ух ты. Это ты её.
— Это я её.
Валерий Геннадьевич хмыкнул. Потёр нос.
— Ты, Семёновна, хитрая.
— Я не хитрая, Валерь. Я просто устала.
Он кивнул, поднял ведро, пошёл дальше. Потом обернулся от своей калитки, крикнул:
— Семёновна, а мальчик-то у тебя на следующее лето.
— Если сам захочет.
— Захочет.
И пошёл.
Вера допила чай. Поставила кружку на перила. Из комнаты донеслось сонное:
— Тётя Веа.
— Что, Миш.
— Ты тут.
— Тут.
Она поднялась, зашла в дом. Миша лежал, одеяло сползло, рука торчала в сторону двери. Вера подтянула одеяло до подбородка, вернула бульдозер на подушку. Миша вздохнул, повернулся на бок и снова задышал ровно.
Она постояла над ним. Потом вышла обратно на крыльцо, не закрывая за собой дверь. Кружка стояла на перилах. В траве у калитки что-то шуршало — то ли ёжик, то ли поздний жук Валера вернулся попрощаться.
Вера сидела ещё минут десять. Потом занесла кружку в дом, закрыла дверь на крючок — не на засов, на крючок, — и пошла наверх, по скрипучей лестнице, осторожно, чтобы ступенька в середине не стукнула и не разбудила ребёнка.
На кухне, на подоконнике, стояла банка из-под зелёного горошка. Миша складывал туда монетки — которые находил в траве, в щели между половиц, в кармане у Веры, когда она разрешала. К концу августа банка была почти полная. Вера её не трогала.