— Мама, мы уже решили, что Анечка идёт в десятый, а после школы поступает в универ, на экономический.
— Что? Экономический? Экономисты сейчас никому не нужны! Ты знаешь, сколько сейчас твоих экономистов без работы сидят?
Я сжала под столом салфетку, превратив её в комок. Моя дочь Аня в это время сидела в своей комнате — готовилась к контрольной, даже не подозревая, что её будущее сейчас решается на кухне в словесной схватке между мной и моей свекровью.
— Это плохие экономисты никому не нужны, — продолжала я. — А наша Анна будет хорошим специалистом с хорошим образованием.
— Все так говорят! — свекровь шлёпнула ладонью по столу. — В нашей семье все поколения работали педагогами. И я предлагаю Анечке не терять времени — после девятого идти в педагогический колледж. Закончит, сразу пойдёт работать. Параллельно заочно университет окончит. И всё! Стабильность, льготы, уважение!
Я едва сдержалась. Стабильность? Льготы? Вспомнила, как два года назад Егор тайком передавал своей маме часть зарплаты, потому что её учительской - не хватало даже на лекарства.
— Какая стабильность? — вырвалось у меня. — Нищенская зарплата и нервный тик к сорока? Вы про это?
Софья Никитична вскочила, будто её током ударило. Лицо побагровело от злости.
— А ну не смей оскорблять работу педагога! — прошипела она. — Это святое! Не тебе нас судить!
— Я ничего не имею против вашей профессии, — сказала я, прижимая ладонь к груди. — Но если бы в школе ещё платили нормально…
— А что тебя не устраивает? У моей знакомой дочка работает в пятой школе, так у неё зарплата со всеми надбавками выходит около сорока тысяч.
Хотела я свекрови сказать, что такое сейчас эти сорок тысяч, да не стала огорчать. Мы с ней как будто на разных планетах живём.
— Вы поймите, — продолжала я гнуть свою линию, — сейчас, чтобы работать в школе, нужен энтузиазм. Потому что это — единственное, что держит людей в школе. А вы знаете, сколько людей с педагогическим образованием ушли в торговлю, в общепит, в логистику? Да куда только они не ушли, потому что там платят приличные деньги.
— А с чего ты взяла, что у Анюты не будет энтузиазма? — свекровь упёрла руки в бока. — Это у неё в генах! Порода!
— Да моя у неё порода! — выпалила я, вставая. — Ни капли вашего «педагогического» тут нет!
— Ты посмотри на неё! — прохрипела она. — Скажи ещё, что не от Егора её родила!
— От него! От кого же ещё? — я была в шоке от её наглости. — Но решать за неё будете не вы!
Свекровь схватилась за сердце, будто в плохом сериале, и плюхнулась на стул.
— Надо же! Приплыли. А когда Анька маленькая была… Мама, помогите! Мама, подскажите! Мама, посидите с ребёнком! А тут ребёнок вырос, всё — бабка не нужна!
— Никто вам не говорит, что вы не нужны. Я просто прошу вас: давайте мы сами решим, куда отдать учиться своего ребенка.
— Да вы уж нарешаете, — процедила сквозь зубы свекровь. — Знаю я тебя!
— В любом случае я буду разговаривать на эту тему только с Егором. И точка!
***
Я думала, что после разговора со свекровью поставила в этом вопросе жирную точку. Но не тут-то было.
Егор вернулся домой поздно — его задержали на работе. Лицо у него было уставшее, он молча повесил куртку и прошёл на кухню, где я сидела за кружкой чая. Я начала сразу:
— Егор, давай серьёзно подумаем, куда отдавать дочку учиться.
— А чего думать? — он даже не посмотрел на меня, открывая холодильник. — В педколледж пойдёт. Там мамина знакомая работает, поможет пристроить.
У меня внутри что-то ёкнуло. «Пристроить». Это слово прозвучало так унизительно, будто речь шла не о нашей умнице-отличнице, а о какой-то обузе.
— Дорогой, у нас дочь — круглая отличница. За неё вузы бороться будут! А ты говоришь — «пристроить»? В какой-то колледж?!
— Не в какой-то! — он резко захлопнул дверцу холодильника. — В лучший в городе! Там мама училась.
— Не самый лучший пример, — процедила я сквозь зубы.
Егор нахмурился, сел за стол, провёл рукой по лицу.
— Хорошо. А ты что предлагаешь?
— После одиннадцатого — на экономический в университет.
— На экономический?! — он фыркнул, будто я предложила отправить Аню в цирк. — Ты хоть знаешь, сколько сейчас экономистов без работы сидит?
В его тоне я услышала дословные фразы свекрови. Чёткие, как будто отрепетированные. Значит, она успела позвонить. Обработала.
— Слушай, — я присела напротив него, глядя прямо в глаза. — Речь о будущем нашего ребёнка. Ты вообще в курсе, сколько сейчас учитель в школе получает?
— Ну-у-у… — он замялся, отвел взгляд. — Немного…
— «Немного» — это сколько, по-твоему?
— Ну… тысяч семьдесят?
Я даже засмеялась — горько, безрадостно.
— Семьдесят? Егор, в нашем городе учитель за сорок тысяч пашет, как лошадь! А то и за тридцать! И это не просто работа — это нервный срыв к сорока годам, это тетради до ночи, это родители, которые считают тебя обслуживающим персоналом! И ты хочешь это для своей дочери?!
Он молчал, глядя в стол.
— Мама же как-то всю жизнь проработала… — пробурчал он наконец.
— Да, проработала. И что у неё есть? Квартира, доставшаяся от твоей бабушки. Ты после института ей ползарплаты отдавал, пока мы с Аней на макаронах сидели! Ты этого хочешь для Ани?!
Егор вдруг резко встал.
— Ой, да разбирайтесь сами! — крикнул он. В его глазах читалась не злость, а какая-то беспомощная усталость. — Мне вообще по барабану, кем она будет: экономистом, хренистом, педагогистом…
— Педагогом, — тихо поправила я.
— Да какая разница! Только меня не трогайте!
Он вышел, хлопнув дверью. Я осталась сидеть за столом, слушая, как за стеной включился телевизор — демонстративно громко, чтобы я не пришла за продолжением разговора.
Ну вот. Первый союзник свекрови рассыпался, даже не начав толком сопротивляться. Егор всегда был таким — мамин голос для него звучал громче всех. Но когда доходило до ответственности, он просил его «не трогать».
Теперь главное — подготовить саму Аню. Потому что чуяло моё сердце: свекровь обязательно зайдёт с этой стороны. Подойти к внучке с разговором «по душам», всплакнуть о «семейной династии», повспоминать, как та в детстве в «школу» играла. Залезть в ухо наивной школьнице — для неё это раз плюнуть с её-то опытом работы с детьми.
Нет, вы не подумайте: я не против профессии педагогов, наоборот уважаю всей душой. Но это такой самоотверженный труд, за который, извините меня, платят сущие копейки. Хочу ли я этого для своей дочери? Нет, не хочу. Вы уж меня простите!