На утро следующего дня, 21 апреля, в день священномученика Януария, союзники решили оставить место битвы и совершить марш-бросок на оставленный без защиты Володимерь. Но стоило им двинуться с места, как суздальцы начали спускаться с холма, чтобы ударить им в тыл, пока они не перестроятся. Союзники немедленно остановили своих людей, и суздальцы тут же вернулись на свои позиции. Мстислав, как главнокомандующий, начинал выходить из себя. Молодые суздальские князья, на которых он до сих пор смотрел с отеческой снисходительностью, проявили большую смышлёность и завели его в ловушку. Но не зря он славился, прежде всего, как храбрый боец, а не искусный полководец. Когда обстоятельства складывались против него, он всё равно шёл напролом, полагаясь на свою удаль и преданность своих воинов. К тому же как раз этим утром из Ростова прибыл давно ожидаемый Володимер Мстиславич с псковичами и белозёрцами. Тогда, радостно поприветствовав брата, Мстислав принял решение брать Авдову гору в лоб. «Гора нам не пособит, ни победит нас, - рассудил грозный воитель, – вся убо есть нам помощь от Бога, Бог бо даёт помощь комуждо по правде!».
Мстислав с новгородцами и с двоюродным племянником Всеволодом Мстиславичем встали в центре войска напротив главного суздальского полка, которым командовал великий князь Юрий. Двоюродный брат Мстислава Володимер Рюрикович со смолянами встал по правую руку напротив Ярослава, муромцев, городчан и бродников. Родной брат Мстислава Володимер с псковичами и белозёрцами присоединился к Константину и его ростовцам, которые стояли по левую руку напротив полков Ивана и Святослава. Мстислав по обычаю обратился к воинам с лаконичной речью: «Братие, се вошли есма в землю сильную, но, позря в Бога, станем крепко! Не озираемся назад – побегши не уйти! Забудем, братие, домов, жён и дети – кому не умирати? А хто хощет - пешь, а хто хощет – на конех!». Новгородцы, которые, кажется, были самой заинтересованной стороной во всём конфликте, радостно закричали в ответ: «Мы не хощем изомрети на конех, но яко отцы наши билися на Колакше пеши!». Отцы новгородцев бились «на Колакше пеши» в далёком 1097 году, когда они под руководством прадеда Мстислава Удатного Мстислава Володимерича разгромили того самого Ольга Святославича, который был родоначальником всех Ольговичей. Великий князь Юрий, женатый на черниговской княжне, отчасти олицетворял собой этот враждебный Новгороду и Смоленску княжеский род.
После воодушевляющей речи Мстислава произошёл один любопытный и не совсем ясный эпизод. Новгородцы не просто спешились, но поснимали с себя сапоги и порты (под портами в древнерусском языке разумелись не только штаны, но и вообще одежда, по крайней мере, верхняя). С одной стороны, понятно желание воинов подниматься в гору, да ещё и продираясь через «дебрь», налегке, но почему же босиком и без «портов»? Не рискую называть новгородских воинов берсерками, хотя они бы составили хорошую компанию уже упоминавшимся богатырям и бродникам. Ход битвы, как обычно, изложен в летописях сбивчиво. Цельную картину того, что произошло дальше, представить трудно, прежде всего, из-за неполноты сохранившихся сведений. Поскольку основные источники новгородские, именно центр сражения, в котором действовали новгородцы против Юрия, получил в них наибольшее освещение.
Итак, разувшиеся и раздевшиеся новгородцы, вооружённые топорами, первыми начали бой, устремившись на полк Юрия. Смоляне во главе с воеводой Ивором Михайловичем, который предпочёл остаться на коне, пошли также пешим строем на полк Ярослава. Князья с небольшими конными отрядами медленно продвигались следом за пехотой. То, что коннику было нелегко подняться в гору, испытал на себе Ивор Михайлович – его лошадь споткнулась и опрокинула седока, так что смоляне потеряли своего воеводу из виду и перестали держать прежний порядок. Новгородцы между тем завернули в сторону, и обогнали смолян, чтобы самим биться против Ярослава и его новгородцев, ради которых они и пришли. Мстиславовы новгородцы пробились далеко вперёд и даже подрубили один из стягов Ярослава, но после первого натиска были отброшены. Однако Ивор Михайлович как раз в этот момент смог заново организовать своих смолян и поддержать новгородцев в новом натиске. Вместе они пробились до второго стяга. Несмотря на завидную храбрость, новгородцы, выйдя из повиновения, создавали опасную ситуацию для своих союзников, нарушая общий строй.
Мстислав, видя сзади, что происходит, велел Володимеру Рюриковичу дать дорогу через свои полки. Смоляне спешно расступились, и дали всадникам проехать по свободному теперь подъёму и вклиниться в ряды Юрия, чтобы не дать ему ударить в тыл новгородцам. За Мстиславом поехали Володимер Рюрикович и Всеволод Мстиславич со своими конниками. В это же время Константин и Володимер Мстиславич с ростовцами и псковичами ударили на полки Святослава и Ивана. Шёл ли вообще какой-то бой с той стороны, неизвестно. Возможно, младшие братья сразу поддались, ведь они были менее всех заинтересованы в этом сражении, так что Константин Володимер Мстиславич вскоре ударили по Юрию с открывшегося фланга.
Видимо в тот момент, когда ростовцы, псковичи и новгородцы теснили великокняжеский полк с двух сторон, облик главных героев дня, ростовского богатыря Александра Поповича и новгородского князя Мстислава, запечатлелись в сердцах участников битвы. Мстислав с боевым топором, который был привязан специальным ремешком к его руке, трижды проехал сквозь полк Юрия, рубя направо и налево, не встречая себе достойного отпора. Но по роковой случайности он попал под тяжёлую руку Александра Поповича, который уже замахнулся на него своим устрашающего вида мечом. Мстислав только успел прокричать ему в лицо своё имя. Богатырь, поняв ошибку, отвёл меч в сторону, и угрюмо буркнул в ответ: «Княже! Ты не дерзай, но стой и смотри. Егда убо ты, глава, убиен будеши, и что суть иныя и камо ся им дети?». Новгородские и смоленские пехотинцы добрались уже до обозов. Молодые суздальские князья не выдержали последнего натиска и побежали, а следом за ними и всё их многочисленное, но неповоротливое войско обратилось в беспорядочное бегство. Как это часто бывало, очень много людей было убито именно во время этого бегства, а не в бою, многие потом умерли от ран в дороге, или утонули, в спешке переплавляясь через реки. Бежали кто куда: одни в Володимерь, другие – в Переяславль, третьи – в Юрьев, бросали по дороге оружие и снаряжение.
Считается, что именно тогда был потерян знаменитый шлем, найденный под ореховым кустом в 1808 году двумя крестьянками села Лыкова в окрестностях Юрьева-Польского. Шлем был богато орнаментирован и с лобовой стороны украшен образом архангела Михаила с надписью: «Великой архистратиже, господи Михаиле, помози рабу свуему Феодору». Упоминание имени Феодор, которое было крестильным именем Ярослава Всеводича, а также место находки (примерно в 20 километрах от предполагаемого места битвы) позволило первым исследователям шлема сразу его атрибутировать: дескать, Ярослав небрежно сбросил его с головы во время своего бегства. Конечно, атрибутация носит условный характер, но это вполне допустимая условность.
Победа Ростиславичей и Константина была полной. Они могли теперь свободно вступить в Володимерь, который уже некому было защищать. Но в день битвы они остались на месте, чтобы по обычаю удержать поле за собой («стоять на костях» в знак победы) и дать своим воинам возможность собрать и поделить добычу, а также предать земле тела мёртвых. В Липицкой битве погибло от 9 до 20 тысяч человек по разным, очень условным, данным. Не пытаясь согласовать эти данные между собой, можно однозначно сказать, что погибло очень много людей, и это произвело сильнейшее впечатление на современников. Эти впечатления затем и отразились в разных редакциях повести о битве, включённой в летописи: «И ркоша люди о Ярославе: «Яко тобою ся нам много зла сотвори про твоё бо преступление крестное». Речено бо бысть: «Приидете птица небесная, напитается крови человеческия, звери наедися мяс человеческых». Не десять бо убито, не сто, но тысяща тысящами». Однако Ярослав не остановился на этом зле. Прискакав налегке (по крайней мере, без шлема) в Переяславль, он, не думая ещё об условиях своей неизбежной капитуляции, в последний раз дал волю своему гневу. Ярослав приказал переловить всех новгородских и смоленских купцов, случившихся на тот момент в его столице. Новгородцев, которых набралось до полтораста человек, он велел посадить в погреба, но большую часть загнал в какую-то тесную избу, где многие из них задохнулись. Пятнадцать смоленских купцов Ярослав запер отдельно в своей гриднице, так что из них никто не пострадал.
Тем временем жители Володимеря с тревогой стояли на городских стенах, ещё не зная, чем окончилось дело. Завидя издали всадника, они обрадовались, думая, что это спешит гонец от великого князя Юрия с вестью о победе. Но это оказался сам великий князь, который уже загнал трёх коней и скакал на четвёртом. На нём не было ни княжеского плаща, ни доспехов, ни оружия, ни даже верхнего платья – только сорочка. Сам он едва держался, замученный отдышкой («бе бо телом толст и стяжек»), и подстёгиваемый страхом и стыдом. Юрий прокричал только два слова: «Твердите город!». Весь остаток дня и всю ночь в Володимерь приходили уцелевшие после побоища ратники, кто раненый, кто нагой. Постепенно люди начали осознавать масштаб свершившейся катастрофы: «Бысть же плачь неутишим в Володимере и в Суждале, плачуще старии немощей своих, а малии отец своих и братий. Не бе бо такого двора, идеже бы кричаниа и вопля не было, и странно бе видети человекы изопухша от слёз». На следующий день Юрий созвал вече. О возможности защищаться не могло быть и речи, великий князь просил только не выдавать его головой брату Константину, а дать ему возможность сдаться самому, как бы своей волей. Горожане обещали ему это.
К утру следующего дня, 22 апреля, подошли союзные войска, обложили Володимерь со всех сторон и стали ждать. В городе в это время происходили беспорядки, а ночью загорелся княжий двор. Новгородцы рвались на приступ, чтобы перебраться через стены и разграбить город, но Мстислав строго запретил им это. В следующую ночь горел уже весь город, и снова воины (на этот раз смоляне) рвались на грабёж, и князю Володимеру Рюриковичу приходилось удерживать их. Ещё через день великий князь Юрий, его братья, Иван и Святослав, выехали с богатыми дарами и били челом князьям Мстиславу и Володимеру Рюриковичу (им сдаваться было безопаснее, чем Константину). Юрий обратился к ним с кроткими словами покорности: «Братья, вам челом бью, вам живот дати и хлебом накормити, а брат мой Костянтин в вашей воли».
Таким образом, Константин восстановил справедливость и въехал в стольный Володимерь, как старший сын и наследник своего отца. Он стал великим князем, сохранив за собой наследный Ростов, как и желал того ещё при отце. Раскаявшемуся брату Юрию Константин выделил тот самый Радилов Городец, о котором говорилось выше. Кроме жены, детей, ближних бояр и слуг в эту ссылку с Юрием отправился и преданный ему володимерский епископ Симон (напомню, что в ходе вражды братья разделили древнюю епархию на две части двумя епископами вместо одного). Перед отъездом Юрий зашёл помолиться в Златоверхую церковь, встал на колени перед гробницей отца и заплакал, говоря: «Суди Бог брату моему Ярославу, оже мя сего доведе». Иван и Святослав, по-видимому, не понесли никакого наказания, поскольку лишь исполняли волю своего старшего брата Юрия, который был им «в отца место». Константин был посажен на отчий стол силами смоленских князей и новгородцев. Своих союзников он щедро одарил и почтил их большим пиром на глазах погружённой в траур столицы. Впрочем, не стоит забывать, что сам город не пострадал не без воли Константина. Вся Суздальская земля (за исключением владений Ярослава) была неприкосновенна для союзников. Володимерцы целовали крест новому великому князю.
Однако Ростиславичи и новгородцы ещё не достигли своей изначальной цели – наказать Ярослава, освободить новгородских заложников и вернуть Новгороду его права и привилегии. Константин отправился с ними, надеясь сыграть для Ярослава ту же посредническую роль, которую сыграли Ростиславичи для Юрия. Ярослав оценил эту возможность и поспешил выехать из Переяславля до того, как Ростиславичи подступят к его стенам. Он успел сдаться Константину, через которого теперь мог договариваться с грозным тестем об условиях мира. «Господине, – сказал он брату, – аз есмь в твоей воли, а не выдавай ты мя тцю (тестю) моему, князю Мстиславу, ни Володимеру, а сам, брате, накорми мя хлебом». Просьба «накормить хлебом» - устойчивая формулировка при сдаче на милость победителя.
Мстислав принял от Ярослава дары, но отказался от личной встречи. Поверженный зять немедленно отпустил всех своих пленников, задержанных послов и купцов, всех, кто ещё был жив, и, само собой разумеется, отказался от новгородского княжения. Мстислав как тесть также настоял на том, чтобы Ярослав отпустил к нему его дочь Ростиславу (в крещении Федосью). Это требование оказалось для Ярослава неожиданным и самым тяжёлым. Только перспектива расстаться с женой заставила его раскаяться в своих поступках. «Отдай мне вину, – молил Ярослав тестя, – не взимай от меня жены моей, а своей дщери. Или не бывает в человецех подкновения? Ибо суетни есмя в суетнем сем житии. Хто убо есть без греха или хто похвалитися, чисто имеа сердце? Вси убо есмя в бедех и во гресех, аз убо наипаче всего мира злее, и всех грешных грешнее, но убо ныне каюся. Воистину, мне в правду не попусти крестная сила!». Но Мстислав отвечал, что время покажет искренность раскаяния Ярослава и дочь к нему не отпустил. После этого князья разъехались, каждый в свою землю, «победившие сильнии полки, вземше свою честь и славу». Впрочем, Ярослав воссоединился с женой спустя какое-то количество лет, и в их браке родилось много детей, в том числе и знаменитый Александр Невский.
Мстислав Удатный никак не воспользовался одержанной победой в Липицкой битве для своей личной выгоды. Но выгода была для его рода - всех смоленских Ростиславичей. Они теперь не только владели Киевом, Смоленском, Новгородом и Галичем, но и в сильной Суздальской земле по их милости сидел новый великий князь Константин, всем им обязанный. С этой точки зрения Липицкую битву можно рассматривать как эпизод вековой вражды между Ольговичами и Мономашичами. Если Ольговичи концентрировались в наследной Чернигово-Северской земле и были в целом дружны между собой, Мономашичи были представлены тремя ветвями: старшие, Юрьевичи, сидели в Суздальской земле, младшие, Изяславичи и Мстиславичи, сидели в землях Волынской и Смоленской соответственно, и непрестанно враждовали не только с Ольговичами, но и между собой. Остальные княжеские линии: полоцкие Изяславичи, туровские Изяславичи, муромо-рязанские Ярославичи и не совсем ясные по своей генеалогии городенские князья Чёрной Руси, в той или иной мере зависели от этих четырёх главных кланов. Ветвь галицких Ростиславичей к этому времени пресеклась. Самая обширная Новгородская земля и постепенно отделявшийся от неё «пригород» Псков со своей волостью, будучи республиками, не играли активной роли в княжеских междоусобицах, но Мстислав Удатный смог вернуть Новгороду значение направляющей силы. В 1215 году новгородцы распорядились киевским столом, в 1216 году – володимерским.
Через год после Липицкой битвы Мстислав снова оставил Новгород и обратил свою неистощимую энергию на Галицкую землю, которая опять вышла из под его контроля. Он вступил в союз с молодым наследником грозного Романа Мстиславича, Данилом (представителем волынских Изяславичей), выдал за него свою вторую дочь Анну, и вместе с ним повёл упорную борьбу за Галич с другими претендентами и с сильным галицким боярством, которое умело играло на противоречиях между конкурирующими соискателями выморочного стола. В любимый и преданный Новгород Мстиславу уже не суждено было вернуться.
Для Суздальской земли поход Ростиславичей и побоище на Липицах стоили большой крови. Часто об этих событиях говорят в перспективе надвигавшейся татарской грозы: не погуби-де князья столько людей в 1216 году, отбили бы полчища Батыя. Это, конечно, маловероятно, да и не могли князья заглянуть так далеко в будущее. Для этической оценки таких кровопролитий из-за княжьей чести и дележа волостей совсем необязательно прибегать к такому аргументу, как защита страны от внешних врагов. Междоусобицы воспринимались как зло сами по себе, и сыновья Большого Гнезда в этом плане не совершили ничего нового. Новым было их поведение после Липицы. Между битвой и Батыевым нашествием прошло долгих 20 лет (о которых обычно забывают), когда братья Всеволодичи мирно правили своей общей отчиной, находясь в послушании у старшего в роду, и направляя свою воинственную энергию только за пределы Суздальской земли. Это редкий пример, когда русские князья (пусть в рамках только одной ветви рода) осознали пагубность своего честолюбия, и действительно зареклись затевать распри между собой, в то время как князья других русских земель не оставляли междоусобиц даже во время Батыева нашествия. Урок Липицкой битвы был усвоен.
Повесть о Липицкой битве, завершающая историю борьбы сыновей Большого Гнезда, изложена в новгородских летописях и зависящих от них позднейших источниках с небольшими местными добавлениями. Тем красноречивее лаконичность собственно суздальского летописания, которое как бы «стеснялось» этой бесславной для Северо-Восточной Руси темы. Если открыть знаменитую Лаврентьевскую летопись на полном драматизма 1216 годе, там можно найти только самое краткое примиряющее сообщение: «Искони злый дьявол ненавидяй всегда добра роду человечю, паче же христьяном, не хотя дабы не один в вечной муце был, яже есть уготована ему и сущим с ним. Се окаянный дьявол воздвиже некую котору злу межи князи, сыны Всеволожи, Костянтином и Юрием и Ярославом. И бишеся у Юрьева, и одоле Костянтин, но пакы Бог и крест честный, и молитва отца их и дедня. Введе я в великую любовь, и седе Костянтин в Володимере на столе, а Юрьи Суждали, и бысть радость велика в земли Суждальстей, а дьявол един плакаше своея погыбели».