Всё начинается с безобидного «кстати, это так» в интернете. Натыкаюсь на уверенное утверждение: Кстати, именно «Норма» стала первой оперой, целиком записанной на грампластинку. Это произошло в 1937 году. Главную партию тогда спела Джина Чинья. Звучит убедительно? Нет.
Во-первых, ещё в детстве, читая мемуары Джеральда Мура («Певец и аккомпаниатор», отличная вдохновляющая книга!), я запомнил яркую сцену: музыканты лепятся к одному записывающему рожку, скрипки буквально лезут на духовые, а дирижёр с певцами пытаются записать на воске вагнеровское «Кольцо нибелунгов». Если это правда, то 1937 год — уже не начало, а разгар эпохи. Значит, кто-то ошибается. Или все.
Во-вторых, почему именно «Норма», которая явно не могла быть настолько популярной в те времена? Отдельные арии из неё — да, но вся опера... Пуччини был модным и влиятельным современником, а стиль Беллини уже сильно устарел.
Если вбить в поиск разные варианты запросов — «первая запись оперы в истории», «первая полная запись оперы в истории», «первая полная запись оперы в истории на грампластинках» — то получишь россыпь предложений: «первая полная запись оперы в истории была сделана...» в 1907, 1920, 1935/1936, 1937 годах. Причём всегда это точные сведения. Неужели правда у каждого своя?
Будем разбираться. История оперной грамзаписи — это не музейная витрина, а детектив. Посмотрим, где проходят границы между живой памятью и сухой хронологией.
Загадка 1: «Норма» — действительно первая?
Реальность проста: это первая полная запись именно оперы Беллини, а не первая в истории. К 1937 году на рынке уже существовали десятки полномасштабных оперных проектов. Почему же «Норма» вдруг обрела статус «первой»? Вероятно, кто-то прочитал фразу «первая полная запись Нормы», выкинув последнее слово. Вот и получилось, будто до 1937 года оперы вообще не писали целиком.
Скорее всего, у автора задача была показать культовый статус оперы и подчеркнуть её популярность, но ирония в том, что такое «первенство» скорее говорит об обратном: бельканто плохо укладывалось в коммерческие лимиты новой эпохи. «Норму» записали не потому, что она была «слишком популярна», а потому, что к концу 1930-х технология (микрофоны, пластинки, иголки для воспроизведения) и отлаженная логистика лейблов наконец позволили взяться за масштабные проекты старых опер, а более популярные уже были записаны по несколько раз и целиком, и частями.
Ведь для начала ХХ века «Норма» — это достаточно старая опера. Писали Верди и современные итальянские оперы — Пуччини, Леонкавалло, Масканьи. Изредка Джордано («Андре Шенье») и Гуно. Собственно, этот хит-парад записываемых опер оставался практически неизменным до середины ХХ века. В нём не было ни Беллини, ни Доницетти. Бельканто воспринималось как сильно устаревшее, а немецкие оперы — как имеющие значительно меньшую международную аудиторию; продать Моцарта или Вагнера такими же тиражами, как Верди, скорее всего, было невозможно. Не было даже «Набукко», хотя Va, pensiero из него звучало прекрасно (и до сих пор, спустя почти уже два столетия, остаётся популярной итальянской песней в поп-контексте).
На самом деле в 1937 году появились сразу две записи «Нормы». Первая — живая трансляция из Метрополитен-опера 20 февраля 1937 года с Джиной Чиньей, Джованни Мартинелли, Бруной Кастаньей и Эцио Пинцей под управлением Этторе Паниццы. Вторая — студийная запись с той же Чиньей, Джованни Бревиарио, Эбе Стиньяни и Танкреди Пазеро под руководством Витторио Гуи, выпущенная лейблом Cetra. Именно студийная версия Гуи считается первой «почти полной» записью «Нормы»: она сочетает традиционные для того времени купюры с дополнительными сокращениями, продиктованными ограничениями длины сторон пластинок (ниже расскажу об этом). Обе записи были изданы на комплектах 12-дюймовых двусторонних дисков (по 18–20 пластинок), что для 1937 года было привычным.
Привычное сегодня слово «альбом» применительно к записи стало использоваться именно потому, что несколько пластинок собирались в альбом (физически, не метафорически!), иначе издать несколько связанных композиций или крупное произведение было невозможно из-за жестких ограничений по времени на стороне пластинки
Загадка 2: «Паяцы» 1907 — первая запись с композитором?
В сети часто пишут, что первая полная запись оперы — это «Паяцы» Леонкавалло 1907 года, сделанная под управлением самого композитора. И в этом есть доля правды, но с важными оговорками.
Действительно, в 1907 году фирма Gramophone Company (HMV) записала «Паяцев» в Милане. Официально считалось, что за пультом стоял сам Руджеро Леонкавалло, но скорее всего, он просто присутствовал в студии и контролировал процесс, а дирижировал Карло Сабайно — главный дирижёр и художественный руководитель Gramophone Company в Италии с 1904 по 1932 год, ответственный за большинство ранних полных оперных записей с оркестром Ла Скала (они записали их огромное количество!). Леонкавалло, вероятно, присутствовал в студии и контролировал процесс.
Отдельного внимания заслуживает знаменитая ария Канио «Vesti la giubba». Энрико Карузо в те годы записывал её трижды. Первая версия появилась 30 ноября 1902 года в Милане с фортепианным аккомпанементом. Вторая — 1 февраля 1904 года в Нью-Йорке, также с фортепиано. И наконец, 17 марта 1907 года в Нью-Йорке Карузо записал третью, финальную версию — на этот раз с полноценным оркестровым сопровождением.
Но именно первая версия 1902 года стала первой в истории классической пластинкой (впрочем, какая классика? Премьера оперы прошла совсем недавно...), проданной тиражом более миллиона копий. Исходя из контрактов Карузо примерно этого времени, помимо солидной оплаты за запись, его доход с каждой проданной пластинки достигал 50 центов (10% от 5 долларов). Это делало его чуть ли не самым высокооплачиваемым исполнителем в мире в те годы.
Полная запись «Паяцев» 1907 года была издана на комплекте односторонних пластинок (примерно 8–10 пластинок по 12 дюймов). И хотя это не была самая первая полная опера в истории звукозаписи, она действительно стала первой, записанной под непосредственным контролем композитора. Так что утверждение «первая запись с автором» — правда, но с поправкой на дирижёрский пульт.
То, что именно «Паяцы» оказались одними из первых, неудивительно, это очень короткая и оттого более удобная для записи опера.
Загадка 3: «Эрнани» — призрак 1903 года
Теперь мы подходим к самому загадочному экспонату нашего расследования. В интернете можно найти утверждение: Первая полная запись оперы — вердиевский «Эрнани», 1903 год, 40 односторонних пластинок. Звучит солидно. Но когда начинаешь копать, картина становится мутной.
Во-первых, даты плавают: одни источники говорят о 1903 годе, другие — о 1904-м, третьи — о периоде 1904–1906 годов. Во-вторых, лейбл: запись часто приписывают «La Voce del Padrone», хотя этот бренд был официально зарегистрирован только в 1912 году (в реальности запись делала Italian Gramophone Company — итальянское подразделение HMV).
В-третьих, большинство упоминаний так или иначе восходит к «Книге рекордов Гиннесса» 1981 года — изданию, которое, при всём уважении, не является академическим источником. Это занимательный сборник фактов, который приятно обсудить за кружкой пива, но строить на нём строгую историографию рискованно.
Что в реальности? Дирижёр Карло Сабайно действительно записал эту оперу примерно в 1904 году с оркестром Ла Скала и составом, включавшим Луиджи Колаццу (Эрнани), Эмилию Корси (Эльвира) и Маттиа Баттистини (Дон Карло). Запись вышла на 40 односторонних 12-дюймовых пластинках — колоссальный для своего времени проект.
Почему так много нестыковок? Скорее всего, сессии записи растянулись на несколько лет (1904–1906), состав исполнителей менялся от сцены к сцене (это было нормально в тех условиях), а пластинки выходили постепенно, а не единым комплектом. Термин «полная запись» в те годы означал не буквальную целостность, а наличие всех ключевых номеров оперы, пусть и с купюрами. Так что «Эрнани» — не выдумка, но и не такой однозначный «первенец», как иногда преподносят.
Загадка 4: «Кольцо нибелунга» — воспоминания, обогнавшие время
Вернёмся к Джеральду Муру. В своей книге «Певец и аккомпаниатор» (оригинал «Am I Too Loud?», 1962; русский перевод — 1987) он пишет, что Альберт Коутс с Флоренс Острел, Уолтером Уиддопом и малым составом оркестра записал всё «Кольцо» в студии HMV с помощью одного записывающего рожка. Мур описывает, как музыканты толпились вокруг рупора, «скрипки и виолончели, контрабасы и духовые инструменты буквально лезли друг на друга». Картина яркая, но... неточная.
Что было на самом деле? В 1926–1932 годах HMV действительно осуществила масштабный проект, известный как «The Potted Ring». В нём участвовали множество дирижеров с разными оркестрами и солистами. Проект охватил 122 стороны 78-оборотных пластинок и представлял собой не буквально полную запись (16-часовую тетралогию физически невозможно было уместить на пластинки того времени), а сборник расширенных фрагментов — ключевых сцен из всех четырёх опер цикла. Тем не менее, это была первая в истории попытка систематической записи «Кольца», и для своего времени — настоящий прорыв.
Почему Мур ошибся? Он писал мемуары через 30–40 лет после событий и, вероятно, соединил в памяти два разных опыта: ранние акустические сессии (до 1925 года), когда действительно использовался один рожок и музыканты теснились вокруг него, и более поздние электрические записи «Кольца» с Коутсом.
Загадка 5: Технологии — что можно, а что нельзя
Чтобы понять, почему оперные записи до 1940 года были такими, какими они были, нужно разобраться в технологии.
Домикрофонная эра (до 1925 года)
Звук улавливался механическим рупором (рожком), соединённым с мембраной и режущей иглой. Никаких микрофонов и усилителей. Частотный диапазон был крайне ограничен — примерно 150–4000 Гц. Оркестр приходилось уменьшать, а музыкантов рассаживать неестественно близко к рупору. Динамические нюансы терялись: тихие звуки пропадали, громкие искажались.
Более того, Джеральд Мур вспоминал, как они так и не смогли записать песню Аделаида Бетховена в таких условиях — нужно было исполнять ее немного быстрее, чтобы уложить в продолжительность стороны пластинки. Но певица не слышала его, практически засунув голову в рупор, и в итоге постоянно замедляла. Запись так и не влезла в ограничение по времени.
Микрофонная эра (с 1925 года)
С появлением микрофонов и усилителей частотный диапазон расширился до 50–10000 Гц, что позволило записывать полный оркестр с достаточно естественной динамикой.
Форматы пластинок
Стандартная скорость вращения — 78 об/мин. Основные форматы:
- 10 дюймов — около 3 минут на сторону;
- 12 дюймов — около 4–4,5 минут на сторону.
До 1908–1910 годов большинство пластинок были односторонними. Позже распространились двусторонние, но оперные записи часто продолжали выпускать на односторонних — так надёжнее (меньше риск брака) и престижнее.
Что это означало для оперы?
Оперный акт длится 30–40 минут. Одна двусторонняя пластинка вмещает максимум 8–9 минут (обе стороны). Значит, даже для одного акта требовалось 4–5 пластинок. Полная опера — 20, 30, а то и 40 пластинок.
Но 8–9 минут — это в идеальном мире. Ведь композиторы не писали музыку, чтобы она потом умещалась в ограничения по 3 минуты. И чтобы упихнуть музыку в эти рамки, приходилось:
- ускорять темпы — главная боль!
- вырезать повторы и речитативы
- сокращать хоровые и балетные сцены
- думать, в каком месте разрезать на части.
«Полнота» была драматургической, а не текстологической. Слушатель получал все ключевые арии и сюжетную арку, но не партитуру в авторском виде. Настоящие записи без купюр и темповых правок стали возможны только после 1948 года с появлением долгоиграющей пластинки со стороной в 20 минут (и более).
На канале уже выходила статья о том, как в таких условиях записывали крупные произведения, в частности, Второй концерт Рахманинова.
Загадка 6: а где все эти записи-то послушать?
Некоторые упомянутые записи можно найти в сети («Паяцы», например), полностью или частично. Но значительная часть — это лишь названия пластинок в каталогах. Как так?
Ранние грамзаписи очень плохо сохранились из-за технологических ограничений того времени. Пластинки записывались на мягкий восковой диск, крошащийся и чрезвычайно хрупкий. Игла проигрывателя, изготовленная из стали и не имевшая современных амортизирующих элементов, при каждом воспроизведении буквально процарапывала бороздки, снимая микроскопические частицы материала. В результате каждая пластинка имела ограниченное количество циклов воспроизведения — после нескольких десятков проигрываний звук становился глухим, появлялись шумы и искажения, а запись могла быть полностью утрачена.
Ситуация начала меняться с появлением электрической записи и микрофона в середине 1920-х годов, что позволило снизить давление иглы на поверхность диска. Однако по-настоящему революционные изменения произошли лишь в конце 1940-х — начале 1950-х годов с внедрением виниловых пластинок и усовершенствованных звукоснимателей с сапфировыми и алмазными иглами, которые значительно уменьшили износ и обеспечили долговечность записей.
Впрочем, и эти пластинки можно было испортить постоянным воспроизведением (не говоря уже об обычных царапинах).
То есть выжить старые пластинки могли лишь тогда, когда их не слушали.
Вывод: почему так трудно докопаться до истины?
Почему история грамзаписи XX века так плохо изучена? Ведь если что-то непонятно о временах Баха или Моцарта, это объяснимо: тогда не было современных технологий для фиксации событий, поэтому о музыкальной жизни Вены приходится делать выводы на основе косвенных источников. А в XX веке технологии были, печать была, казалось бы, всё должно быть известно.
Когда что-то происходит сегодня, мы часто не спешим это фиксировать — ведь это не история. История — это давно, там музеи беспокоятся о сохранности. И в итоге многое из эпохи технологического прогресса вызывает больше сложностей и вопросов, чем что-то более старое. Ранние грамзаписи воспринимались как преходящее развлечение, расходный материал, а не культурное наследие. Документация велась небрежно, архивы терялись, мемуары писались по памяти десятилетия спустя.
История грамзаписи — это детектив, в котором каждая загадка тянет за собой новые вопросы о людях, которые не задумывались о том, что просто творят историю — каждый день.