Автобус номер семнадцать полз от деревоперерабатывающего комбината к центру, как всегда по четвергам, битком. Вера стояла у средней двери, держала поручень левой рукой, под правой был синий матерчатый пакет с курицей — обычный пакет, у неё таких три, один вечно в машине у Андрея. Через плечо сумка с документами. Ноябрь, темно уже в пятом часу, в стёклах — жёлтые фонари, размазанные, запотело. Пахло мокрыми куртками и чьим-то мандарином, кто-то в салоне уже успел облупить.
Телефон в кармане куртки вздрогнул.
Вера вытащила, глянула — обычно так приходили от дочери, что Саша опять с температурой, или от сменщицы, что просит поменяться. Это было не от них. Это было из банка.
«Списание с накопительного счёта 640 000 ₽. Получатель — Рыбакова Г. С. Баланс — 600 000 ₽. 17:42».
Прочитала два раза. Потом ещё раз. Автобус дёрнулся, Веру качнуло на женщину с пакетом из «Магнита», обе извинились одновременно, как и положено.
Рыбакова Г. С. — Галина Степановна. Мать Андрея.
Первая мысль была глупая: сбой, ну, сбой, бывает. Вторая — «позвонить». Уже нашла мужа в избранном, уже держала палец на «вызове» — и не нажала. Не здесь. В автобусе, с курицей под мышкой, — не то место.
На своей остановке не вышла. Проехала до «Гагарина», чтобы пройтись. От «Гагарина» до дома минут пятнадцать дворами, мимо школы, мимо парикмахерской «Светлана», мимо аптеки с зелёной вывеской. Шла медленно. Под ногами в лужах плавали жёлтые размокшие листья, на бордюрах — соль. Сапоги у неё были старые, резиновые, удобные, с красной полосой по голенищу. В этих сапогах она уже третий ноябрь.
Шестьсот сорок.
Пыталась вспомнить, когда Андрей последний раз что-то говорил про мать. Неделю назад? Две? Вроде было — «мама звонила, крыльцо совсем ушло». Вера тогда резала лук, сказала «весной посмотрим», он кивнул. И всё. А через две недели — вот это вот.
У подъезда постояла. Набрала код. На лифте кто-то мебель заносил, поэтому пешком. На втором этаже у кого-то пахло жареным, нормально так пахло.
Андрей был дома. На кухне, в старой клетчатой рубашке, рукава подвёрнуты. Резал хлеб. Пахло макаронами, сосиски в пакете лежали рядом на разделочной доске, ещё не клал.
— Пришла, — сказал он. — Я уж сел, ты задержалась.
— Андрюш.
Поднял голову. По тому, как она это произнесла, всё понял сразу. У него чуть дёрнулась щека, как в последние годы, когда что-то шло не по его сценарию.
— Ну.
— Ты маме шестьсот сорок перевёл.
Секунда молчания.
— А. Да. Перевёл. Я тебе хотел сказать, думал, после ужина.
— После ужина.
— Вер, ну ты чего. У неё крыльцо правда посыпалось, и сруб у бани кривой совсем. Бригада из посёлка, дешевле получается, если быстро и пока снег не лёг. Я деньги перевёл, мать им отдаст. Чтоб не возить туда-сюда.
— И ты вот так.
— Вер. Я верну. С премии, в декабре.
Сказал спокойно. Как в прошлом году, когда взял тридцать на печь, — тоже с премии. Не вернул. Как три года назад пятьдесят на крышу сарая. Как ещё раньше — восемьдесят на забор «со стороны Ковалёвых». Сколько этих премий было, у него премии, вообще-то, два раза в год.
Вера сняла куртку, повесила. Пакет с курицей положила на тумбу, потом подняла, отнесла на кухню, поставила в раковину. Холодильник разгружать надо было сначала. Не хотелось.
— Ты хоть бы сказал.
— Вер, я же говорю, после ужина.
— Мне банк сказал раньше тебя.
Он помолчал. Взял тарелку, поставил перед ней.
— Садись, поешь. Остынет.
— Не хочу.
Ушла в комнату. Села на край дивана. В углу раньше стоял старый сервант — нет, серванта уже не было, в сентябре она его через «Авито» отдала, за четыре восемьсот, мужики из соседнего дома вынесли сами, ещё и спасибо сказали. На его месте остался прямоугольник на обоях чуть светлее и на полу чуть темнее. Вера на этот прямоугольник смотрела долго, как смотрят не на мебель, а на что-то своё.
Потом пришёл Андрей, встал в дверях.
— Вер.
— Угу.
— Ты не сердись, ну мама же.
Мама же. Ну-ну.
— Ложись, устала я.
Постоял. Пошёл на кухню. Мыл посуду. Щёлкал чайником. Что-то ронял — ложку, видно.
В эту ночь она почти не спала. Лежала на своей стороне, слышала, как храпит Андрей — негромко, по-знакомому, на правом боку. Утром в пять встала. На кухне включила воду. Присела на корточки у тумбочки под телевизором, где раньше стоял сервант, — между стеной и ножкой тумбочки пальцами нашарила бумажку. Бумажка пожелтела, уголок загнулся. Развернула.
«Карелия — август. Машина — после. Не тратить».
Её почерк. Четыре года назад, когда решили копить по-настоящему. Она тогда повесила на холодильник, прижала магнитом — маленький, с Вологодским кремлём, сама привезла из командировки. Потом бумажка как-то раз упала, скатилась за тумбу, и оба они забыли. У неё вообще такая привычка — вещи, про которые важно помнить, падают первыми.
Сложила обратно вдвое. Положила в ящик кухонного стола, где лежали старые квитанции. Не в мусор. Просто убрала.
В восемь вышла на работу, как всегда.
На работе было обычно. Диспетчерская, три телефона, рации, склад на том же этаже за стеной. Принимала заявки, передавала водителям, ругалась с клиентом из Рязанской области, у которого опять перевешивали груз. В обед сказала Наташе из бухгалтерии, что сбегает в банк — карту перевыпустить. Наташа кивнула, не вникая: у неё дочка поступает, ей самой не до Вериных карт.
В отделении — пусто. Терминал выдал талончик. Девушка в бордовой блузке, ногти длинные, жёлтые, на одном нарисована снежинка белым.
— Чем помочь?
— Частичное снятие с вклада «до востребования». Пятьсот двадцать.
— Паспорт.
Вера положила паспорт.
— Оформим. Наличными или переводом?
— Двести наличными. Остальное на мою карту в другом банке, реквизиты скажу.
— Секунду.
Девушка стучала по клавишам. Вера смотрела на эту снежинку и думала: вот у меня такого никогда не было, ни в пятьдесят, ни в тридцать, ни в двадцать. Ну, значит, не было.
За двадцать минут всё сделали. Двести тысяч — пачками в конверте с логотипом. Триста двадцать ушли переводом, пришли через минуту, экран её телефона моргнул и успокоился.
Вышла на улицу. Под мышкой конверт. В животе пусто, как после большого и тяжёлого разговора, которого, вообще-то, не было.
Вклад «до востребования» был её. Открывала ещё до свадьбы с Андреем, на свои. Потом подкладывала — те две фирмы, которым она вела расписания водителей по часам, отдельно, вечерами. Андрей про этот вклад знал, но как-то привычно забывал: в их семейных разговорах всегда мелькал только накопительный. «Накопительный» — это звучало общим. «До востребования» — звучало её. Ну, как оказалось, правильно звучало.
В аптеке купила валерьянку — не пила три года, сегодня взяла. И батончик, который Катя ей когда-то советовала «на длинные смены». Батончик съела у входа, не сходя с места. Валерьянку в сумку, не доставая.
Вечером дома Андрей был ровный, как будто вчера ничего. Про мать — молчок. Про деньги — молчок. Вера тоже. По телевизору шёл какой-то фильм про войну, Андрей заснул в кресле, она сделала вид, что тоже. На стене тикали часы — зелёные, с белыми цифрами, сама себе подарила на какой-то круглый день, уже лет десять.
В субботу поехали в посёлок.
Выехали в десять. «Приора» заводилась плохо, Андрей три раза прокрутил стартер, матюкнулся под нос, потом схватилось. До посёлка сорок по трассе, потом съезд, потом восемь километров по просёлочной, в ноябре это не трасса, а каша. Машина ехала тяжело, Вера держалась за верхнюю ручку. Однажды подумала: надо бы что-то получше, не для Карелии уже, просто — получше. И подумала без обиды, спокойно.
У калитки стояли двое мужиков в шапках-ушанках, с рулетками. Рядом лежали доски, аккуратно сложенные, как у хороших хозяев. За домом уже работала циркулярка — слышно издалека.
Галина Степановна вышла в ватнике, накинутом поверх халата. Волосы белые, в косынке. Сухонькая, быстрая, низенькая.
— Приехали. Андрюш, Коля со Стёпой ждут, они тебе всё покажут. А ты, Верочка, проходи в дом, я чайник поставила.
— Здравствуйте, Галина Степановна.
— Ой, да брось, какие мы. Проходи, застыла, небось, в машине.
В доме пахло печкой, сушёными травами, цветочным одеколоном свекрови — слабеньким, старым. В другой комнате тикал будильник. Галина Степановна усадила её за стол, поставила чашку, пододвинула сухарики — свои, панировочные почти, она всегда их подсушивала из корок.
— Ты Андрюшу прости, — сказала, пока наливала. — Он мне крыльцо с весны обещал, я уж с ведром по ступенькам прыгаю, как коза. Коля со Стёпой молодцы, договорились по-соседски. Дерева он уже много привёз, завтра пилить будут. До снега закончат, там, может, и сруб баньки успеем подпереть. А то она у меня уже как пьяная, смотреть страшно.
— Понятно.
— Сахара?
— Нет, я несладкий.
— Ну да, ну да. Верочка, ты на Андрюшу не кидайся, он мне рассказал, что у вас там свои какие-то планы были. Вы ж молодые, ещё заработаете. А у меня тут — сами видите.
Она это сказала так же, как про сахар. Не в упрёк, не в обиду. У неё в голове это было правдой. И «молодые» тоже.
Вера посмотрела на свои руки. Руки как руки, пятидесятидвухлетние, с мелкими порезами от бумаги — в диспетчерской за смену перебираешь пачку, то палец, то палец. Мозоль на большом от ручки. Молодые, ну да.
— Галина Степановна.
— Ась.
— А крыша у вас прошлогодняя, ничего?
— Крыша? Нормально, ты чего, её Андрюша правил, помнишь, я мужикам пятьдесят отдала.
— Это Андрей отдал.
Свекровь моргнула.
— Ну… может и он. Плохо помню, да и не важно, Верочка.
Вера отпила чаю. Заварено правильно, это свекровь умела, хоть сто раз.
— Ладно.
Дальше не полезла. Отметила — и всё. Пятьдесят на крышу два года назад — Андрея. Тридцать на печь прошлой зимой — тоже. Восемьдесят на забор — тоже. А теперь шестьсот сорок. И Галина Степановна «помнит плохо». Вера верила, что правда не помнит: в её голове деньги всегда были, потому что всегда приходили.
К обеду Андрей зашёл в дом с мокрой спиной.
— Вер, ты тут?
— Тут.
— Мы с Колей набросали смету. Ещё тысяч на восемьдесят больше выйдет. Доска подорожала.
— Угу.
— Ты не кивай «угу», ты скажи.
— Что сказать, Андрюш. Тебе виднее.
Помолчал. Сел напротив, взял сухарик.
— Ладно. Ты не сердись.
— Я не сержусь.
Ехали домой к шести. По дороге в основном молчали. Один раз он сказал: «Замёрзла, что ли, губы синие», — она: «Нет, нормально». Вечером ужинали порознь: он на кухне, она в комнате. Открыла ноутбук, зашла на «Авито».
Набрала: «пианино». Листала.
Было всякое. «Красный октябрь», «Ростов-Дон» — за пять-десять, бери и тащи. Немецкие — дорогие и как-то почти всегда убитые в хлам. Искала Kawai или Yamaha, частник, в её городе, в приличном.
Нашла минут через сорок. Kawai K-18, чёрное, вертикальное, 1998 года, один хозяин. В объявлении фото на обоях в розочку и трюмо рядом. Писала Ирина Петровна. «Продаётся в связи с переездом сына, инструмент в хорошем состоянии, настраивался в прошлом году». Двести десять.
Написала коротко: «Здравствуйте, можно посмотреть в понедельник?»
Ответили быстро. «Приходите, я до шести. Улица Циолковского 4, квартира 37».
Закрыла ноутбук. Пошла на кухню, поставила чайник — Андрей как раз закрывался в ванной. Пока закипало, стояла у холодильника. Магнит с Вологодским кремлём — на месте. Рядом — магнит из Светлогорска, они с Андреем туда на юбилей ездили, три года назад.
В понедельник отпросилась на два часа с обеда. Наташа посмотрела странно, но ничего не сказала. Вера взяла такси, обычно ездила автобусом — а тут такси. До Циолковского минут пятнадцать.
Дом пятиэтажный, кирпичный, старый. Подъезд с кодом, домофон не работал, Ирина Петровна открыла сверху голосом. На лестнице пахло супом. Квартира — двушка, тёмная, с тяжёлыми бархатными шторами — и вот оно. В гостиной, у стены, чёрное, компактное, с откидной крышкой.
Ирина Петровна оказалась маленькая, худенькая, лет семидесяти, в кофте с косой вязкой, на шее цепочка с крестиком. Рядом крутился большой серый кот.
— Вот, — сказала Ирина Петровна. — Сыночек в Калининград переехал, туда не повезёшь. Надо отдать в хорошие руки. Оно у нас с девяносто девятого.
— Я посмотрю?
— Конечно.
Вера села на стул. Открыла крышку. Клавиши белые, с лёгкой желтизной по краям, ровные, без трещин. Нажала среднее «до». Вышло густо, правильно, низко в груди отдалось. Нажала чуть выше. Ещё выше. Попробовала кусочек: соль-ля-си-до. Ошиблась пальцем, повторила. Рука помнила. Обрывками. Как ехать на велосипеде, когда двадцать лет не ездила.
— Вы играете? — удивилась Ирина Петровна.
— Училась. Давно. Три класса музыкалки.
— Ну вот и хорошо. А у меня сын на скрипку ходил, пианино так, для фона стояло.
Вера посмотрела на инструмент, потом на Ирину Петровну.
— Сколько хотите?
— Двести десять.
— А если сто восемьдесят?
Ирина Петровна помолчала. Кот пришёл, сел рядом с Верой, посмотрел важно, как кот.
— Ну, сто восемьдесят так сто восемьдесят. Лишь бы не выкидывать. Я сама на нём в детстве училась, понимаете.
— Понимаю.
Договорились на среду. Перевозку Ирина Петровна брала на себя — свои знакомые, мужики с соседнего двора, аккуратные. Две тысячи спуск, две — подъём. Вера согласилась.
На обратной дороге ехала автобусом. Села у окна. В отражении — обычное усталое лицо, чёрная шапка с помпоном, Катя связала три года назад. Вера смотрела в отражение и думала не про пианино. Думала, как сказать Андрею. И поняла: не скажет. Скажет не словом.
Во вторник — тихий день. Андрей был в командировке, уехал в Тулу с утра. Возвращался в четверг поздно. Это удачно сложилось. Вера учла.
Во вторник же списалась с частным педагогом — нашла через страницу музыкальной школы. Преподаватель работал дополнительно со взрослыми. Игорь Михайлович, лет за шестьдесят, голос спокойный, чуть хриплый, такой голос — уважительный.
— У меня три класса за спиной, — сказала Вера. — Тридцать пять лет назад.
— Ничего страшного. Приходите как получится, если с инструментом — ещё лучше, значит, будете дома заниматься. Три тысячи за час, раз в неделю. Первые три-четыре занятия — просто привыкаем обратно.
— В субботу можно?
— Можно. С одиннадцати окно.
— Хорошо, запишите.
Записала на бумажке. Бумажку — на холодильник, прижала тем же магнитом. На место той, про Карелию.
В среду с утра пошёл снег. Мокрый, тяжёлый, сразу в слякоть. Вера отпросилась на весь день, сказала Наташе — дочка с внучкой болеет, надо посидеть. Наташа уже привычно кивнула.
В десять приехали мужики. Двое. Старший лет пятидесяти, в потёртой чёрной спецовке, Саня. Второй помоложе, молчаливый, руки длинные.
— Куда везём?
— Карла Маркса 18, четвёртый этаж, лифт есть.
— Лифт — это хорошо.
Поехали. Вера села в кабине. «Газель» пахла соляркой, чуть-чуть бензином, а вот куревом — нет, уважали, видно, клиента.
У Ирины Петровны дверь была уже открыта. Кот сидел на подоконнике и наблюдал, как у него из квартиры выносят двести килограммов детства её сына.
— Аккуратно, мужики. Я его тридцать лет продержала.
— Не беспокойтесь, тётя.
Вынесли на ремнях. Вера шла первая, смотрела, чтоб никто не подставил угол. Саня матюкнулся один раз — на третьем этаже, поворот был узкий. В кузове положили на бок, на старые одеяла, обвязали.
Ирина Петровна в машину не поехала. Стояла у подъезда. Посмотрела, как закрывают борт, махнула рукой.
— Вы ему играйте. Не ставьте в угол, как мы ставили.
— Буду.
На Карла Маркса привезли к половине двенадцатого. Лифт оказался мелкий — еле влезло, по диагонали, с мычанием. Соседка с пятого, Вера Ильинична, на шум вышла на лестницу. Халат, тапки, в руке стакан с чаем.
— Верка! Ты чего, на старости в оркестр собралась?
— Просто так, Вер.
— Ни фига себе «просто так»! Ой, мужики, вы осторожно, у меня обои свежие!
— Тёть, мы ж не дураки.
Занесли. Поставили на место — в зал, туда, где раньше был сервант. Саня отступил на шаг, посмотрел.
— Красавец. У меня брат такой хотел, в Череповце. Ладно, с вас четыре тысячи, и мы поехали.
Вера расплатилась. Из того самого конверта. Закрыла за мужиками дверь.
Осталась в квартире одна. С инструментом.
Постояла. Не открывала сразу. Пошла на кухню, поставила чайник — так, для дела, не потому что хотелось чаю. Вернулась в зал. Принесла табурет. Села.
Открыла крышку.
Клавиши при дневном свете были чуть желтее, чем у Ирины Петровны, — видимо, у той лампа в гостиной другая. Нажала «до». Звук низкий, плотный, чуть гуляет после дороги. Завтра придёт настройщик — в семь вечера в четверг, она его уже записала.
Пальцы легли сами. До-ре-ми-фа-соль. Ещё раз, выше. Третья октава всегда шла лучше — там её любимое. Начала «Сурка» — Бетховена, ля минор. Ту самую. Её учила в третьем классе перед концертом, на котором потом не играла, — отец умер в январе, концерт был в марте.
Сыграла такт. Сбилась. Ещё. Руки тугие, чужие, как будто это не её руки, а чьи-то, похожие. Но инструмент откликался — правильно, тяжело, густо. Так, как должен.
Поиграла минут десять, закрыла крышку. Чайник кипел, выключила. Пошла в ванную. Села на бортик ванны. Сидела минут пятнадцать. Никто не видел, и слава богу.
Вернулась в зал. Сняла с холодильника бумажку с расписанием — «Игорь Михайлович, суббота 11:00, 3 000», — приклеила её на крышку. Пусть Андрей увидит сразу. Вера не любила ни драм, ни намёков, ни «давай я тебе потом объясню». Пусть лежит, кто захочет — прочтёт.
В четверг настройщик пришёл ровно в семь. Владимир Петрович, лет сорока пяти, сухой, сумка-рулон, как у слесаря. Работал молча. Час двадцать. Взял семь тысяч, дал визитку, сказал: «Через месяц ещё раз настроим, пианино после переезда гуляет». Ушёл.
Вера села играть. Теперь звук был ровный, чистый. «Сурок» получился почти до середины. В первый раз.
В половине девятого пришёл Андрей.
Услышала, как проворачивается ключ. Встала, закрыла крышку — не прятала, просто закрыла. Села в кресло, взяла журнал.
Андрей зашёл. Снял куртку, снял ботинки — оба в воде, он шёл от остановки. Был в своей обычной послекомандировочной тишине, с синевой под глазами. Дошёл до комнаты. Остановился в дверях. Посмотрел.
В углу, где был сервант, стояло чёрное пианино. На крышке — бумажка. На журнальном столике — визитка настройщика.
— Вер.
— А.
— Это что.
— Пианино.
Молчал секунд пять.
— Откуда.
— С «Авито». Вчера привезли, сегодня настроили.
— На какие деньги.
— На мои.
Он смотрел. Не на неё — на инструмент. У него опять дёрнулась щека.
— Вер.
— Андрюш.
— Ты в своём уме.
— В своём.
— Мы же… слушай, у нас Карелия. У нас машина. Ты что вытворяешь.
— Машина у тебя. А Карелия на паузе, ты мать выручал.
— Это другое.
— Это, Андрюш, то же самое.
Сел в кресло. Не своё обычное, а ближнее к двери. Руки положил на колени, как в поликлинике.
— Сколько отдала.
— Сто восемьдесят за инструмент. Четыре за перевозку. Семь за настройку. Три за первое занятие в субботу. И отложила на следующие уроки. Месяц занятий.
— А общий?
— Общий я не трогала. Там шестьсот после твоей матери. А свою часть я забрала отдельно, со своего вклада, «до востребования». Помнишь — я его ещё до свадьбы открывала.
— Ты… ты это специально.
— Я это вовремя.
Встал. Прошёл к пианино. Постоял. Провёл пальцем по крышке — по блестящему чёрному лаку. Палец оставил след, он его стёр другим пальцем, даже не задумываясь.
— Вер. Зачем это всё.
— Десять лет назад ты сказал, что в двушке пианино — дурь.
— Я и сейчас так считаю.
— Я знаю. Все десять лет я тебя слушала.
Молчал. Вера подошла, села на табурет, спиной к нему. Открыла крышку. Нажала «до». Потом три гаммы. Потом опять сбилась на «Сурке» на том же такте. Третью попытку сыграла.
Пальцы не слушались. Она давно не плакала и сейчас не собиралась. Просто играла.
За спиной Андрей стоял молча.
Потом сказал:
— Мать же обиделась бы, если б я не помог.
Вера не ответила.
— Вер.
— Слышу, Андрюш.
— Скажи что-нибудь.
Закрыла крышку. Повернулась. Он стоял, руки в карманах джинсов, в старой клетчатой рубашке, рукава подвёрнуты. Тот же человек, за которого она выходила одиннадцать лет назад в сентябре, во дворе дома её тёти, где расписывались в маленьком зале.
— Андрюш. Я тебе ужин разогрею. Макароны с сосисками. Иди руки мой.
— Вер, мы же не закончили.
— Завтра поговорим. Сегодня устала.
Постоял. Потом пошёл в ванную, включил воду.
Вера встала. На кухне разогрела ему макароны в сковородке, положила на тарелку, достала горчицу. Себе налила чаю — несладкого, крепкого, в кружке с синим цветочком. На кружке лет пятнадцать трещинка у ручки, никак не разобьётся, как заговорённая.
Андрей сел за стол, ел молча. Раз или два поднял голову. Вера смотрела в чашку. Когда он положил вилку, сказал:
— Спасибо.
— Пожалуйста.
— Вер…
— Завтра, Андрюш.
Кивнул. Унёс тарелку в мойку. Ушёл в ванную опять. Слышно было, как чистит зубы — долго, с хрустом. Потом — в спальню.
Вера осталась на кухне. Посидела минут двадцать. Потом встала, прошла в зал. Не включая большого света, только лампу у кресла. Села за инструмент. Открыла крышку — тихо, без щелчка.
Сыграла «Сурка» до конца. На последнем такте получилось чище, чем раньше. Не здорово. Но получилось.
Закрыла крышку.
В спальне уже спал Андрей. Тихо, по-знакомому, на правом боку. Вера легла на свою сторону, на левом боку. Между ними было полметра простыни и полметра одиннадцати лет.
В субботу в одиннадцать — Игорь Михайлович. А до этого, в пятницу вечером, позвонила Галина Степановна. Вера взяла трубку.
— Верочка, а чего это Андрюша мрачный-то приехал?
— Мрачный, Галина Степановна, потому что я тоже живая.
Свекровь помолчала.
— Вот ведь какие вы сейчас все, — сказала и попрощалась.
На холодильнике висели два листка. Один — расписание занятий. Второй — та старая бумажка, про Карелию. Вера её утром вынула из ящика и вернула на холодильник, рядом с магнитом. Пусть висит.
Ничего больше она не решила. Но в зале стоял инструмент, а на руках были мозоли — не только от ручки в диспетчерской.