Вера складывала бельё, когда услышала, как в ванной щёлкнул замок.
Она не торопилась. Взяла простынь, встряхнула её так, что та хлопнула в воздухе, и стала аккуратно складывать пополам, потом ещё раз пополам. Движения были ровными, почти механическими. На тумбочке с её стороны кровати лежала папка — обычная канцелярская папка, голубая, с металлическими кольцами. Вера купила её в «Канцмире» ещё в пятницу, специально выбирала подольше, пока продавщица смотрела на неё с лёгким недоумением.
За дверью ванной шумела вода. Потом перестала.
Вера поставила стопку белья на комод и села на кровать. Взяла папку, положила на колени, руки сложила поверх неё. Подождала.
Игорь вышел в одних трусах, растирая полотенцем волосы. Он был в хорошем настроении — она это чувствовала даже спиной, ещё до того, как обернулась. Он всегда бывал в хорошем настроении после того, как говорил с ней. С Мариной. Расслабленный, немного рассеянный, как человек, которому только что сделали хороший массаж.
— Вер, ты не видела мою синюю футболку? — спросил он, не глядя на неё, роясь в ящике комода. — Ту, с принтом.
— Нет, — сказала Вера.
— Странно. Куда она могла...
— Игорь.
Он обернулся. Вера протягивала ему папку.
Он взял её автоматически, как берут что угодно, когда протягивают, ещё не понимая что. Потом посмотрел на первый лист.
Тишина в комнате стала другой.
Вера наблюдала, как меняется его лицо. Сначала — непонимание. Потом узнавание. Потом что-то, чему она не нашла бы точного названия. Не стыд ещё. Скорее — испуг животного, которого застали врасплох.
— Это... — начал он.
— Там двадцать три страницы, — сказала Вера. — Я не всё распечатала. Только самое интересное.
Он закрыл папку. Открыл снова. Снова закрыл.
— Откуда ты...
— Ты синхронизировал телефон с ноутбуком, — сказала Вера. — Полгода назад. Помнишь, просил меня помочь с настройками, ты не мог разобраться с резервной копией? Я разобралась.
Игорь опустился на край кресла у окна. Папка осталась у него в руках. Он смотрел на неё так, будто она была живой и могла его укусить.
— Вера, послушай...
— Я слушаю.
— Это не то, что ты думаешь.
Вера чуть наклонила голову набок. За годы работы в юридической консультации она научилась этому — слушать так, чтобы собеседник сам слышал, что именно он говорит.
— Это не то, что я думаю, — повторила она. — Хорошо. Тогда объясни мне, что это.
— Это просто... мы просто переписываемся.
— «Хочу твои руки на себе» — это тоже просто переписка?
Он замолчал.
— «Вчера всю ночь думал о тебе» — тоже?
— Вера...
— «Если бы не Вера, я бы давно...» — вот это место мне особенно понравилось, — сказала она ровно. — Там дальше ты сам обрываешь фразу. Интересно, что ты имел в виду. «Давно бы ушёл»? «Давно бы был с тобой»? Или что-то ещё?
Игорь встал. Прошёлся по комнате. Это была его обычная реакция, когда он не знал, что сказать, — движение, будто пространство могло подсказать ему слова.
— Ты следила за мной.
— Да, — согласилась Вера.
— Это... это нечестно.
Она посмотрела на него. Долго посмотрела, молча.
— Нечестно, — повторил он тише.
— Игорь. Ты четыре месяца пишешь другой женщине, что думаешь о ней ночами. И говоришь мне про нечестно.
Он снова сел. На этот раз прямо на пол у кресла, как-то по-детски, и это было неожиданно — такой большой, такой взрослый мужчина на полу с папкой в руках.
— Я не знаю, что произошло, — сказал он. — Правда не знаю.
— Расскажи.
— Мы познакомились на конференции. В марте. Ты помнишь, я ездил в Казань?
— Помню.
— Мы просто разговаривали. Ужинали с коллегами. Потом ещё раз разговаривали. Она... она слушала меня. По-другому как-то.
— По-другому, чем я.
— Я не это имею в виду.
— А что ты имеешь в виду?
Игорь потёр лицо ладонями.
— Я не знаю. Я не понимаю, как это началось. Клянусь тебе, я не планировал.
— Никто не планирует, — сказала Вера. — Это не делает ничего лучше.
— Ничего не было. Физически — ничего не было. Мы только писали.
— Я знаю.
— Ты знаешь?
— Я прочитала всё, Игорь. Я знаю, когда вы впервые написали друг другу, как менялся тон, о чём вы говорили. Про работу, про детство, про то, что тебе одиноко. — Она сделала паузу. — Ты никогда мне не говорил, что тебе одиноко.
Он поднял голову.
— Ты никогда не спрашивала.
— Нет, — согласилась Вера. — Не спрашивала.
Это было честно, и оба это знали. Она не спрашивала. Она предполагала, что всё нормально — раз всё нормально выглядит. Раз муж приходит домой, ужинает, смотрит телевизор, засыпает рядом. Раз не пьёт, не скандалит, не гуляет. Раз.
— Значит, это моя вина? — спросила она.
— Нет! — Он поднялся, подошёл к ней, присел на корточки рядом с кроватью. — Нет, Вера. Это не твоя вина. Это моя вина. Я говорю только, что... что мне было нехорошо. Внутри. Давно уже. И я не мог это... я не говорил тебе.
— Почему?
— Не знаю. Наверное, думал, что ты скажешь «перестань ныть». Или «возьми себя в руки». Ты умеешь так говорить.
Вера смотрела на него. Он был так близко — она видела, что у него чуть дрожит подбородок. Игорь не умел плакать, никогда не умел, и это дрожание было его способом — удерживать.
— Умею, — сказала она.
— Вот.
— Это плохо?
— Нет. Просто иногда мне не нужен был совет. Мне нужно было просто чтобы кто-то... побыл рядом. Ничего не делал. Просто был.
— И она была.
— Да.
Вера встала. Прошла к окну. На улице была поздняя осень, голые тополя под фонарём, и кто-то выгуливал собаку — маленькую, рыжую, которая тянула поводок и нюхала каждый столб.
— Ты её любишь? — спросила она, не оборачиваясь.
Долгая пауза.
— Я не знаю.
— Это честно.
— Вера...
— Нет, правда. Честно. Лучше, чем «нет, конечно нет, только тебя».
Она слышала, как он встал. Как подошёл. Встал за её спиной — она чувствовала тепло.
— Что ты хочешь сделать? — спросил он.
— Не знаю пока.
— Ты хочешь развестись?
— Я сказала — не знаю.
— Вера, я прекращу. Если ты хочешь — я прямо сейчас удалю всё. Её номер, переписку, всё.
— Ты уже удалял сегодня, — сказала она. — В ванной. Я слышала, как ты возился с телефоном.
Молчание.
— Я слышу, — сказала она просто, — когда ты пишешь ей. У тебя другой тип. Быстрее, чем обычно. И ты улыбаешься немного. Ты не замечаешь, что улыбаешься.
За окном рыжая собака наконец учуяла что-то интересное в канаве и уселась, отказываясь двигаться. Хозяйка — пожилая женщина в салатовом пуховике — терпеливо ждала.
— Сколько ты знаешь? — спросил Игорь.
— Давно.
— С какого момента?
— С июня примерно.
— Июнь... — Он осмыслял это. — То есть четыре месяца.
— Да.
— И ты молчала.
— Да.
— Почему?
Вера обернулась. Посмотрела на него — на этого человека, с которым прожила одиннадцать лет, которому рожала детей, которому готовила ужины и стирала синие футболки с принтом.
— Потому что я думала, что сама виновата, — сказала она. — Первые два месяца я думала, что это я что-то сделала не так. Что я стала хуже. Что я неинтересная. Что я — ты правильно сказал — слишком говорю «возьми себя в руки».
— Вера...
— Потом я перестала так думать. И стала думать о том, чего я хочу. Что мне важно. Как я хочу жить дальше.
— И?
— И я купила папку. — Она кивнула на голубую папку, которую он всё ещё держал в руках. — И распечатала.
Он посмотрел на папку. Положил её на кресло.
— Зачем?
— Чтобы разговаривать с фактами, а не с ощущениями. У меня юридический склад ума, ты знаешь.
Игорь сел на кресло. Папка съехала на пол — он не поднял её.
— Чего ты хочешь, Вера?
Она подошла к кровати. Взяла с тумбочки телефон, посмотрела время. Начало первого.
— Сегодня — спать, — сказала она. — Завтра Тёма едет к бабушке. Потом мы поговорим нормально.
— А сейчас — ненормально?
— Сейчас — ночь. И ты стоишь в трусах, и я устала. Это не лучшие условия для важных разговоров.
Она легла. Натянула одеяло.
— Вера.
— Что?
— Ты не... ты не скажешь мне что-нибудь?
Она подумала.
— Мне больно, — сказала она. — Вот что я скажу. Не потому что ты писал другой женщине. А потому что ты не говорил мне, что тебе плохо. Это больно.
— Прости меня.
— Ложись, — сказала она. — Поговорим завтра.
Он лёг. Осторожно, далеко от неё, почти у края. Они лежали в темноте и оба не спали — она слышала это по его дыханию.
— Вер?
— Мм.
— Она ничего не значит. Ты должна знать.
— Это не мне решать.
— Что?
— Не мне решать, что она значит для тебя. Это ты должен знать.
Он замолчал.
За окном прошла машина, и по потолку скользнула полоса света — медленно, как вздох.
Вера закрыла глаза. Спать она не будет ещё долго, это она понимала. Но надо было лежать, и дышать, и ждать — завтра будет другой день. Завтра приедет свекровь, заберёт Тёму с его портфелем и сменными ботинками, и будет тихо. И тогда можно будет говорить — по-настоящему, без ночной мути, без усталости.
Она умела ждать. Это у неё всегда получалось.
* * *
Она не спала до трёх. Лежала на спине, смотрела в потолок, слушала, как Игорь дышит — сначала неровно, потом глубже, потом он всё-таки уснул. А она лежала.
Думала не о нём. Думала о себе.
Вот что странно — когда она в июне первый раз открыла синхронизированные сообщения и увидела, что это такое, первое, что она почувствовала — не гнев. Даже не боль. Что-то похожее на... облегчение. Как будто она давно знала, что что-то не так, и теперь получила этому имя. Не «у нас не то» или «что-то изменилось» — а конкретное, ясное, с именем и датами.
С этим можно работать. С туманом работать нельзя.
Потом, конечно, пришла боль. И гнев тоже пришёл — ночью, через неделю после находки, когда она лежала вот так же и вдруг поняла, что он улыбается ей — своей Марине — пока Вера стоит на кухне и режет лук для супа. Вот тогда она вышла в ванную, пустила воду и просто постояла там минут десять, пока не прошло.
Она не плакала. Она вообще редко плачет — это правда, то, что он сказал. «Возьми себя в руки». Она так устроена. Это не хорошо и не плохо, просто так.
Но одиноко с этим. Она только сейчас, лёжа в темноте рядом с виноватым спящим мужем, вдруг это поняла по-настоящему. Одиноко — быть тем, кто всегда знает, что делать. Потому что к такому человеку не приходят с «мне плохо». К такому человеку приходят с задачей.
Она повернулась на бок. Игорь спал лицом к стене.
Одиннадцать лет. Из них первые три — абсолютное счастье, она помнила это точно. Потом Тёма, декрет, усталость, возвращение на работу. Потом — жизнь. Обычная, из которой как будто вынули что-то важное, но так постепенно, что не заметишь. Как свет убавляют реостатом — медленно, и глаза успевают привыкнуть, и только потом оглядываешься и думаешь: а когда стало так темно?
Она не знала точно, когда стало темно.
Наверное, оба не заметили.
* * *
Свекровь, Нина Павловна, позвонила в восемь утра, как всегда без предупреждения.
— Верочка, я в девять буду. Тёмочка готов?
— Готовим, Нина Павловна.
— Ты голос какой-то... Не заболела?
— Нет, всё хорошо. Плохо спала.
— Ну да, осень, самое оно. Я ему пирожков напеку, он любит с капустой.
— Любит. Спасибо.
Тёма за завтраком ел кашу и рассказывал про Мишку, который принёс в класс хомяка и спрятал в пенале, а хомяк выбрался и забрался на голову Светлане Ивановне. Вера слушала, улыбалась, подкладывала хлеб. Игорь сидел напротив, пил кофе, тоже улыбался — но глаза у него были такие, как бывают после бессонной ночи.
— Пап, а ты слышал? — Тёма потянул его за рукав. — Хомяк на голову Светлане Ивановне!
— Слышал. Бедная Светлана Ивановна.
— Нет, она смеялась! Она сказала, что хомяк ей понравился. Она сказала, что в детстве у неё был такой же.
— Значит, хомяк сделал доброе дело.
— Ну да! — Тёма вернулся к каше. — Пап, а ты мне купишь хомяка?
— Поговорим.
— Ты всегда так говоришь!
— Потому что так говорят умные люди, когда хотят подумать, а не ответить сразу.
Тёма закатил глаза — совсем как Вера, этот жест он перенял у неё — и уткнулся в кашу.
Вера мыла посуду, когда Игорь подошёл сзади. Она почувствовала, что он хочет что-то сказать, и подождала.
— Я напишу ей, — тихо сказал он. — Что прекращаю. Прямо сейчас.
— Подожди.
— Что?
— Не надо прямо сейчас. — Вера выключила воду. Вытерла руки. — Тёма выйдет скоро. После.
— Хорошо.
Он ушёл в комнату. Она смотрела в окно — двор, серое небо, голые деревья. Соседский кот Василий сидел на крыше сарая и смотрел куда-то вдаль с видом человека, который знает нечто важное, но не считает нужным делиться.
Тёма уехал с бабушкой в половине десятого — радостный, с рюкзаком и в шапке набекрень. С порога помахал рукой:
— Мам, пока! Пап, пока! Я в воскресенье!
— В воскресенье, — подтвердила Вера. — Веди себя хорошо.
— Всегда!
Дверь закрылась.
В квартире стало тихо — той особенной тишиной, которая бывает только когда уходит ребёнок. Пустой, немного гулкой.
Вера пошла на кухню. Поставила чайник. Игорь вошёл следом, остановился у стола.
— Написал, — сказал он.
— Что написал?
— Ей. Что больше не буду писать. Что у нас всё серьёзно, и я не хочу причинять боль своей семье.
Вера смотрела на чайник.
— Она ответила?
— Да.
— Что?
— «Я понимаю. Удачи».
Два слова. Вера представила эту женщину — Марину, тридцать четыре года, менеджер по продажам из Казани, в переписке была умной и остроумной, — представила, как она пишет эти два слова. Что она при этом чувствует. Наверное, тоже больно.
— Хорошо, — сказала Вера.
— Вера. Нам надо поговорить по-настоящему.
— Да.
— Я боюсь этого разговора.
— Я тоже.
Чайник закипел. Она заварила чай — свой, с мятой, ему обычный, чёрный, без ничего. Поставила кружки на стол. Они сели напротив друг друга, как, наверное, тысячу раз сидели за этим столом — завтраки, ужины, дни рождения, просто вечера.
— Говори, — сказала Вера.
— С чего начать?
— С начала. С марта. С конференции.
Он говорил долго. Вера не перебивала — только слушала, иногда брала кружку, иногда смотрела в окно. Он рассказывал, как они познакомились, как разговаривали — сначала про работу, потом про разное. Как он вдруг понял, что ему хорошо — легко и без усилий. Как начал писать ей сначала редко, потом чаще.
— Ты говорил ей, что тебе одиноко, — сказала Вера, когда он замолчал.
— Да.
— Ты одинок со мной?
Пауза.
— Иногда, — сказал он. — Не всегда. Но иногда — да.
— Почему?
— Ты очень... сильная, Вер. Ты всегда знаешь, что делать. Ты не теряешься. И рядом с тобой я иногда чувствую себя... лишним. Ненужным. Как будто ты и сама справишься.
— Я и сама справлюсь, — сказала Вера.
— Я знаю.
— Но я не хочу сама.
Он поднял голову.
— Не хочу, — повторила она. — Я устала быть сильной. Всегда. Я тоже устаю. У меня тоже бывает страшно. Но ты никогда не спрашивал, и я привыкла не говорить.
— Почему ты не говорила?
— Потому что ты смотрел на меня как на человека, который знает ответы. И мне не хотелось разрушать эту картинку.
Игорь смотрел на неё. Молча. Долго.
— Мы оба идиоты, — сказал он наконец.
— Да, — согласилась Вера. — Примерно так.
— Что теперь?
Она взяла кружку. Чай уже почти остыл.
— Я не знаю, можно ли это починить, — сказала она. — Честно — не знаю. Это не то, что решается за один разговор.
— Я понимаю.
— Ты хочешь чинить?
— Да, — сказал он сразу, без паузы. — Да. Я хочу.
— Почему?
— Потому что я люблю тебя. Дурацкий ответ, наверное, после всего.
— Не дурацкий.
— Я не умею без тебя. Я не хочу без тебя.
Вера смотрела на него. Этот человек — немного помятый после бессонной ночи, в старом свитере, который она купила ему три года назад на распродаже, с кружкой в руках и виноватыми глазами.
— Мне нужно время, — сказала она.
— Сколько?
— Не знаю. Не торопи меня.
— Хорошо.
— И мне нужно, чтобы ты разговаривал со мной. По-настоящему. Не только когда всё хорошо. Когда плохо — тоже.
— Постараюсь.
— Не постараюсь. Буду. Скажи «буду».
Он смотрел на неё — серьёзно, без улыбки.
— Буду, — сказал он.
— И я буду. Спрашивать. Как ты. Что тебе нужно. Это было моей ошибкой — думать, что всё понятно без слов.
— Ошибкой была моя, — сказал он.
— Наша, — поправила Вера. — Двух людей. Обе стороны.
За окном начался дождь — мелкий, осенний, настойчивый. Застучал по стеклу, потёк тонкими ручейками.
— Ты хочешь к психологу? — спросил Игорь. — К семейному.
— Думала об этом.
— Я готов.
— Посмотрим.
Она встала. Взяла кружки, отнесла к мойке. Постояла у окна, глядя на дождь. Игорь подошёл, встал рядом.
— Вер.
— Что?
— Спасибо, что не ушла сразу.
— Я ещё не решила, — сказала она честно. — Не благодари пока.
— Всё равно спасибо. За разговор.
Они стояли рядом у окна. Не касались друг друга — просто стояли. Дождь шёл, Василий исчез с крыши сарая, и двор был пустым и мокрым.
* * *
Они сидели за столом ещё долго — наверное, часа полтора. Чай давно остыл, Вера налила себе новый, Игорю предложила, он кивнул. Она налила и ему.
Он рассказывал — она слушала. Не перебивала, только иногда спрашивала: «А это когда было?» или «Ты помнишь, почему?» Он отвечал. Иногда долго думал перед ответом, и она ждала, не торопила.
Оказалось, что он давно чувствует себя ненужным на работе. Что нового руководителя не устраивает его подход, и он уже три месяца ходит туда как на каторгу, но домой приходит и молчит — не хочет грузить. Оказалось, что его беспокоит здоровье — что-то с давлением, он ходил к врачу в сентябре, сдавал анализы, но Вере не сказал, потому что «не хотел тебя пугать». Оказалось, что смерть его отца два года назад — отец умер быстро, от инсульта, и Игорь не успел приехать — до сих пор сидит в нём каким-то тяжёлым несказанным словом, и он просыпается иногда ночью, и лежит, и думает — а вдруг и сам так же, не успеет.
Про отца Вера знала. Но не знала, что он до сих пор просыпается.
— Почему ты не говорил мне? — спросила она.
— Ты горевала вместе со мной тогда. Я видел, как тебе тяжело. И потом — ты устроила поминки, и всё организовала, и со свекровью сидела, когда ей было плохо. Ты столько взяла на себя тогда. Мне казалось — нельзя ещё добавлять.
— Игорь.
— Что?
— Это и есть брак. Добавлять. Мне. Ты не понимаешь?
Он молчал.
— Это не «нагружать». Это — жить вместе. Ты когда-нибудь думал, что мне тоже хочется, чтобы ты пришёл и сказал — мне плохо? Что это не слабость — это доверие?
— Ты такая... — он подбирал слово.
— Что?
— Монолит. Ты монолит, Вер. Я смотрю на тебя и думаю — она справится. Она всегда справляется.
— Мне тоже страшно, — сказала Вера. — Мне тоже бывает — не знаю, что делать. Когда Тёма болел в прошлом году, и температура не сбивалась — я зашла в ванную и просто стояла там и тряслась. Ты не знал.
— Не знал.
— Потому что я не сказала. Потому что думала — не надо пугать.
— Мы оба идиоты.
— Да, — согласилась Вера. — Два монолита рядом. Каждый боится показать трещину.
Он вдруг почти улыбнулся — криво, невесело, но это была настоящая улыбка.
— Ты всегда умела сформулировать.
— Юридический ум.
— Это хорошо.
— Иногда мешает, — сказала она. — Хочется просто почувствовать, а я уже анализирую.
Дождь за окном шёл не переставая. Где-то в доме напротив горело жёлтое окно, и в нём мелькала чья-то тень — туда-сюда, туда-сюда. Кто-то тоже не сидел спокойно.
— Давление в норме сейчас? — спросила Вера.
— Врач говорит — немного повышенное. Наблюдать.
— Ты пьёшь что-нибудь?
— Пока нет. Режим велели соблюдать. Меньше кофе, больше ходить.
— Ты вообще не ходишь.
— Ну вот.
— Будем ходить, — сказала Вера. — В выходные. Тёма давно просит в парк, он всё зовёт нас на тот пруд, где утки.
— Октябрь на дворе. Утки улетели.
— Значит, просто пруд.
— Хорошо, — сказал Игорь. — Пруд. Пойдём.
— И к врачу ещё раз. На этой неделе. Я запишу.
— Вера...
— Что?
— Ты уже составляешь план.
— Я всегда составляю план. Ты знал, за кого женился.
— Знал, — сказал он тихо. — Именно поэтому и женился.
Она не ответила. Встала, унесла кружки. Постояла у мойки, глядя в окно. Василий снова появился на крыше сарая — уселся, нахохлился против дождя. Умный кот. Никуда не уходит.
* * *
Вечером она достала из шкафа старый альбом. Не специально — просто искала документы на машину и наткнулась. Открыла.
Они с Игорем, молодые, лет по двадцать пять. Отпуск в Анапе, горящая путёвка, маленькая комната в пансионате с видом на крышу соседнего здания. Она в полосатом купальнике, он в дурацких шортах в ромбик. Оба смеются — кто-то смешил их в момент съёмки, она уже не помнила кто.
Она долго смотрела на эту фотографию.
Потом закрыла альбом и убрала обратно.
Игорь сидел в гостиной, читал. Она зашла, села рядом — не вплотную, на расстоянии, но на один диван.
— Можно кино? — спросила она.
Он поднял глаза.
— Можно.
— Что-нибудь простое. Комедию.
— Хорошо.
Он взял пульт. Нашёл что-то — старый французский фильм, она краем глаза увидела название, не запомнила. Положил пульт на столик.
Они смотрели. За окном всё ещё шёл дождь.
Примерно через час она почувствовала, что клонится набок — усталость накрыла внезапно, как всегда бывает, когда долго держишься, а потом отпускаешь. Она не успела выпрямиться — голова опустилась ему на плечо.
Игорь замер. Не пошевелился. Только через минуту — осторожно, очень осторожно — накрыл её руку своей.
Вера не убрала руку.
Это ещё не было прощением — она знала это. И он знал. Прощение — это долгая работа, это разговоры, и слёзы, и злость, которая ещё не раз выйдет наружу, и доверие, которое придётся строить заново, по кирпичику.
Но это было первым кирпичиком.
И пока этого было достаточно.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, удастся ли починить — и можно ли вообще что-то чинить, когда оно сломалось так. Может, психолог поможет. Может, поможет то, что они наконец заговорили. Может, ничего уже не поможет — и она это тоже допускала, честно, без самообмана.
Но сейчас — дождь за окном, французская комедия, его тёплая ладонь поверх её руки. И она не убирает руку.
Завтра будет думать. Сегодня — просто побудет.
* * *
В воскресенье приехал Тёма — шумный, наевшийся пирожков, с рисунком, который нарисовал для Веры: кривой домик, три человека разного роста и рыжая собака.
— Мам, я добавил собаку, — сказал он. — Нам же можно завести собаку?
— Нельзя.
— Почему?
— Потому что у тебя аллергия на шерсть.
— А маленькую? Без шерсти?
— Лысую собаку?
— Они бывают! Я в интернете видел! Они называются... — он наморщил лоб. — Ксел... ксело...
— Ксолоитцкуинтли, — сказала Вера.
Тёма уставился на неё.
— Что?
— Мексиканская лысая собака. Ксолоитцкуинтли.
— Ма-а-ам. Ты это придумала.
— Нет. Можешь проверить.
Тёма убежал за телефоном. Вера смотрела ему вслед.
Игорь вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Он опять про собаку?
— Про ксолоитцкуинтли.
— Про кого?
— Мексиканская лысая. Гипоаллергенная.
— О господи, — сказал Игорь. — Мы пропали.
— Наверное, — согласилась Вера.
Они оба смотрели в сторону комнаты, откуда уже доносилось Тёмино «мам, оно правда существует, смотри!».
И Вера почувствовала — не радость ещё, не покой. Что-то другое. Что-то, для чего тоже нет точного слова. Похожее на то, как выходишь после долгой болезни на улицу — воздух резкий, непривычный, и ноги ещё слабые. Но выходишь.
Идёшь.