Суббота, половина восьмого утра. Ольга затягивает на термосе клетчатую тряпочку — чтоб не звенел в багажнике, — и кладёт его рядом с рулоном рубероида. Сергей уже пристёгивает к верхнику лестницу. На заднем сиденье — две куртки, пакет с бутербродами, зелёная пятилитровая банка с краской для штакетника. Всё как в прошлом году. Всё как позапрошлом. Открываем сезон.
— Чашки взяла? — спросил Сергей, дёргая за резинку.
— Взяла. И сахар взяла. И рассаду твою маму взяла, куда ж без рассады.
— Не мою маму. Её рассаду.
— Ну вот, обсудили.
Он усмехнулся, сел за руль. Ольга поправила куртку на сиденье, пристегнулась. Из двора выехали в восемь. Свернули на областную, потом в сторону товарищества. До дачи семьдесят два километра. Час двадцать, если без пробок. Пробок по субботам в шесть — нет. В восемь уже начинают встречаться.
В машине пахло бензином, рубероидом и её кофе, который она выпила стоя, пока искала перчатки. Спина ныла ещё до. Ольга подумала, что надо бы к врачу, но это октябрь, а сейчас — открытие. У Валентины Анатольевны в голове план на весь май. План она обсуждать не любит.
До поворота оставалось минут пятнадцать, когда Сергей сказал:
— Мать вчера звонила. Анатолий Палыч сегодня плёнку привезёт.
— Какой плёнки?
— Под теплицу. Старую зимой порвало.
— И кто ему платит?
— Мать.
— Мать.
Он промолчал. Ольга тоже. «Мать» у них обычно означало «мы».
На повороте у магазинчика стояли мужики с рассадой в чёрных полиэтиленовых корытах. Сергей посигналил одному — знакомый. Мужик кивнул, поднял руку. Тут все знали всех лет уже двадцать.
Калитка была приоткрыта. Валентина Анатольевна в синем рабочем халате поверх кофты стояла в конце дорожки и складывала руки в варежках на животе. Ольге всегда казалось, что свекровь надевает варежки не по холоду, а по привычке: в варежках удобнее распоряжаться, не пачкая рук.
— Здрасти, Валентина Анатольевна.
— Приехали. Серёж, ты на крышу прямо с утра, пока погода. Покормлю потом.
— Сейчас разгрузим.
— Оль, а ты сначала левой стороной, там сорняк ужас какой попёр. И мою рассаду из машины не забудь, я места в доме ей приготовила. Только аккуратно, у меня в этом году сортовые.
Ольга кивнула. Она уже лет десять на «сортовые». Здоровалась с землёй коленями.
Разгрузились быстро. Сергей поднял на участок рулон рубероида, прислонил к сараю. Лестницу понёс сразу к дому. Ольга вытащила с заднего сиденья ящик со свекриной рассадой, потом свой — маленький, с пятью кустами помидоров и перцами, которые сама в апреле растила на подоконнике. Потом пакет с бутербродами. Термос оставила в машине. Она всегда прятала свои мелочи в машину. На даче у неё своего места не было.
Первые два часа прошли в обычном. Ольга выдёргивала сорняк, руки в перчатках быстро намокли. Свекровь ходила между грядок, давала советы, заодно проверяла, как Ольга держит тяпку. Сергей стучал на крыше, иногда ругался, сбрасывал вниз обрезки. К одиннадцати к нему подключился Анатолий Палыч, сосед слева, пенсионер. Привёз плёнку. Сказал, что нынче подорожала. Взял деньги из фартука Валентины Анатольевны — при Ольге.
Ольга вспомнила, что в прошлом году плёнку оплачивал Сергей. И позапрошлом. И до этого, кажется, тоже.
В обед Валентина Анатольевна позвала в дом. Ольга пошла мыть руки. Сергей остался на крыше, сказал — десять минут, доделаю. Ольга умылась, вытерла руки полотенцем, которое сама сюда в прошлом году и привезла. Полотенце истончилось, пожелтело с краю. Потом прошла в большую комнату за термосом. Термос, как выяснилось, Сергей всё-таки занёс в дом.
Сразу термоса она не увидела. На столе лежала папка — тёмно-синяя, картонная, с мятыми уголками. Свекрины папки Ольга знала на глаз: пенсия, коммуналка, страховки. Эту — не знала. Папка была открыта. Сверху — лист с двуглавым орлом. Ольга не лезла. Она просто шагнула ближе, чтобы снять с полки термос — термос, как потом выяснилось, стоял ровно за папкой, за стопочкой газет. И пока тянулась, прочитала.
Выписка из ЕГРН. Участок номер сорок один, садовое товарищество «Берёзка». Правообладатель — Матвеева Лариса Викторовна. Дата регистрации права — двадцать третье марта две тысячи двадцатого года. Основание: договор дарения.
Пять лет.
Прочитала ещё раз. И ещё. Потом закрыла папку. Положила сверху стопку газет — ровно как было. Взяла термос. Вышла на веранду.
На веранде уже накрывали: пучок лука, тепличные помидоры, кусок сала, хлеб чёрный, маленькие огурчики в банке. Ольга села на табурет. Села ровно. Села так, как будто ничего не случилось.
— Оль, ты чего как в воду опущенная?
— Устала.
— Ну конечно, с семи. Я ж Серёже говорю — не гоняй ты Олю, пусть не спешит, я сама потом.
Ольга кивнула, налила себе чаю. Пакетик слабый, торопливый. В доме чаю много, подумала Ольга, я же сама и вожу. Эта мысль в ней и осталась на весь обед.
Сергей спустился с крыши через пятнадцать минут. Сел рядом, взял бутерброд. Ел, как ест голодный человек, — быстро, глядя в тарелку. Ольга смотрела, как он жуёт. Пять лет. Пять. Этот человек знал.
— Оль, чаю мне?
— Сам налей, там термос.
— Ты чего?
— Ничего.
Он на секунду посмотрел на неё. Она отвернулась к огороду. Налил сам.
После обеда работали ещё часа три. Ольга закрыла четыре грядки. Сергей докрыл ряд. Валентина Анатольевна прошлась по саду, срезая ветки, которые ей не нравились. К пяти небо стало сероватое, свекровь скомандовала:
— Всё, хватит, поедете. А то на обратной темно будет.
Уезжали в шесть. Пока Сергей снимал с крыши лестницу, Валентина Анатольевна подошла к машине и через стекло сказала Ольге:
— Оль, в следующую субботу ты потише давай, а то я смотрю, ты сегодня с трудом разогнулась. Хочешь, не приезжай, мы с Серёжей сами.
— Приеду. Куда я денусь.
В машине почти всю дорогу молчали. Сергей раза два спросил — устала? Ольга кивала. Потом сказала:
— Серёж. А дача-то на кого оформлена?
Он глянул. Коротко. В зеркало, не на неё.
— Ну, на мать.
— Точно на мать?
— А что?
— Ничего. Спросила.
Он замолчал. Она не стала ковырять. Сам додумает.
Дома Ольга первым делом в ванну. Сергей сел на кухню. Она слышала, как он заваривает себе чай, достаёт из хлебницы остатки вчерашнего. Лежала в горячей воде и считала. Крыша в прошлом — сто тридцать тысяч на материалы и работников. Скважина два года назад — двести сорок. Печь — сорок пять. Забор со стороны улицы — шестьдесят. Одна электрика чего стоила. А каждый выезд — бензин, еда, выходной, в который она не ездила к дочке, не спала до одиннадцати, не ходила никуда.
К ночи позвонила дочери — просто узнать, как у них. Ничего не сказала. Дочь рассказывала, что у Мишки зуб режется, что муж отгул взял на четверг. Ольга кивала в трубку и думала: у кого-то зуб, а у меня вот уже пять лет как не наш огород. А я, дура, майские туда и туда, туда и туда.
В понедельник на работе Ольга была молчаливее обычного. В регистратуре это заметно. В обед Наташа спросила, что с ней. Ольга сказала — спина. Наташа посоветовала ипликатор. Ольга кивнула. Ипликатор у неё и так был.
Во вторник вечером Сергей стоял у плиты, помешивал суп — Ольга как раз вышла в ванную. Зазвонил его телефон. Он нажал на громкую, потому что руки были с ложкой. Валентина Анатольевна начала, как всегда, с середины:
— Серёж, ты в эту субботу крышу будешь добивать?
— Постараюсь.
— Ну давай, потому что Толя говорит, рубероид на неделе подорожает. Ты сразу бери, что надо. Я отдам.
— Бери. Посчитаю.
— И потом штакетник. А то у нас с той стороны не забор, а позор. Лариска ведь в июле с ребятами приедет, соседи ей все уши прожужжат.
— Мам, я помню.
— И вот ещё. Ты Оле скажи, что я её просила на следующей неделе. Рассаду уже высадить надо, а то засохнет.
— Скажу.
— И, Серёж.
— Да.
— Ты сам приезжай пораньше, с понедельника. А то Лариска своих пацанов в санаторий в четверг везёт, ей не до того, а мне одной с грядками и с теплицей не разобраться.
Ольга вышла из ванной. Остановилась в коридоре. Свекровь спокойно, будничным тоном называла вещи как они есть. Лариске — санаторий. Тебе — штакетник. Не со зла. Так в семье проговаривают график дежурств в больничной палате. Ровно.
Сергей попрощался, положил телефон на стол.
— Мать звонила.
— Я слышала.
— Она не со зла.
— Знаю.
Он постоял у холодильника. Потом:
— Ну, Лариса — моя сестра.
Ольга не ответила. Думала не про Ларису. Вспоминала себя пять лет назад — весна, какие-то мешки с удобрениями, свекровь, уходя в дом, вскользь: «Всё равно это Лариске всё достанется, не переживай». Ольга тогда не переспросила. Подумала — по наследству имеется в виду. Сейчас вспомнила — и поняла: ей уже пять лет как сказали. А она не услышала.
В субботу поехали опять. И в следующую. В мае Ольга осилила три выезда. Ипликатор не помогал — ходила к знакомому массажисту, оставила там четыре с половиной. Сергею сказала — парикмахер.
В одну из суббот Ольга мыла на улице старое оцинкованное ведро под луковую рассаду, когда на участок без звонка зашла Лариса. С подружкой Маришей и двумя мальчиками, шесть и девять. Привезли дыню, арбуз и пакет шашлыка из «Ермолино».
— Оль, привет! — Лариса поцеловала её в висок, как целуют родственниц, с которыми не очень. — Мы на часик, подышать. Пацаны уроки кончили, на солнце хочется.
— Здравствуйте. Проходите.
— Мам дома?
— В доме.
Лариса с Маришей и детьми прошли на веранду. Мальчики сразу побежали к старым качелям, которые Сергей прошлой осенью подновил. Ольга стояла у колонки, сжимала мокрое ведро и думала, что сегодня надо было его изнутри покрасить, а тут уже веранда занята.
Через полчаса Лариса вышла на крыльцо. Голос у неё был городской — чуть громче, чем у местных, и с той лёгкой ноткой «мы к вам ненадолго».
— Оль, будь добра. В шкафчике в большой комнате — чашки хорошие, с ободочком, мамины сервизные. Достань, пожалуйста, мы чай будем. Маришка у меня эстетка, ей из обычных нельзя.
Ольга кивнула. Вытерла руки об халат. Прошла в дом. Достала чашки с ободочком — те самые, которые свекровь в прошлом году ругала Ольгу помыть отдельно, «не в общей раковине, они старые». Вынесла на веранду. Лариса даже не глянула. Мариша улыбнулась — не Ольге, чашкам:
— Какая прелесть.
— Ага, мамины. С ГДР ещё.
Ольга ушла обратно к колонке. Покрасила ведро изнутри. Руки пахли краской до вечера.
Когда Лариса уехала, свекровь вышла на крыльцо и вздохнула:
— Ой, Лариска моя. Всё бегом, всё мимо. Ты её прости, Оль, она не со зла. Ей просто тяжело, двое же.
— Валентина Анатольевна, а вам не тяжело?
— А мне уже всё равно. Я своё отработала.
Ольга посмотрела на свекровь — на руки в варежках, халат в мелкий синий цветочек, на обвисшие щёки и спокойный взгляд человека, который давно всё понял про жизнь. И вдруг поняла: Валентина Анатольевна действительно не чувствует перекоса. Для неё всё ровно. Сын помогает матери. Дочь в городе. У дочери дети. Землю надо было записать на дочь, потому что с сыном в семье всякое бывает. Так женщины её поколения решают, чтоб потом без суда. Ольга тут просто сезонный человек. Не плохой. Не хороший. Просто не главный.
Вот это и оказалось самое неприятное. Не бумаги. А что её тут нет на каком-то — ну — уровне. Её поливают, кормят, хвалят за работу. Но её нет.
В первой половине июня Ольга два раза не поехала. Один раз сказала — простуда. Второй — «не могу сегодня, спина». Сергей ездил один. Возвращался поздно. Садился на кухне, ел, не разговаривая. Ольга грела ему, мыла посуду. Ложились спать, не касаясь друг друга. Она несколько раз ловила себя, что лежит с открытыми глазами в темноте и слушает, как он дышит.
В следующую субботу поехали вдвоём. Ольга решила всё-таки — жалко было свою рассаду. Пусть хоть это доживёт.
На середине пути у Сергея зазвонил телефон. Он нажал на громкую — руль в руках.
— Серёж, ты там едешь?
— Едем, мам.
— Вы сразу к грядкам, да? Я Анатолию Палычу говорю, чтоб шланг подтащил. И, Оль…
— Да, мам.
— Оль, ты там простыни поменяй на верхней. Мы Лариске с девочками постелим, они в среду приедут. И полотенца, которые вафельные, с голубой каёмочкой, достань из чемодана. А то у Мариши кожа чувствительная, ей махровые шершавые не годятся.
Ольга смотрела в лобовое. Обычная областная дорога. Фура впереди. Сбоку поле с прошлогодней стернёй. И голос свекрови — ровный, хозяйский, и это «Оль, ты там простыни поменяй». Не «ребят, если не тяжело». Не «Оль, тебе не сложно». А — поменяй.
— Хорошо, мам. Поменяем.
— И полотенца.
— Да.
Он положил телефон. Посмотрел на неё сбоку.
— Ну что ты.
— Ничего.
— Оль, не начинай.
— Я не начинаю. Я простыни поменяю. И полотенца. И рассаду посажу. И вернёмся.
Он промолчал. Она тоже. До товарищества доехали как до работы.
В эту субботу Ольга правда поменяла простыни. Вытащила старые, свернула, пошла в летний флигелёк к стиральной машинке. Засыпала порошок. Пока машинка гудела, сажала рассаду. Руки пахли землёй, потом порошком, потом опять землёй. К вечеру застелила верхнюю комнату. На подушки — наволочки с розочками. На край кровати — сложенные пополам вафельные полотенца. В среду сюда приедет Лариса с подружкой и двумя детьми. Через две недели уедет. Грядки до конца июня будет поливать Ольга и Сергей. Забор до июля — Сергей.
Она разгладила рукой покрывало на кровати Ларисы. Один раз, ровно. Вышла. Закрыла дверь. Спустилась.
Домой ехали молча. Сергей один раз сказал:
— Ты поела хоть?
— Поела.
На въезде в город Ольга сказала:
— Серёж.
— А.
— На следующей субботе я не еду.
— Опять простуда?
— Нет. Никаких простуд. Просто не еду.
— А мать?
— С матерью поговоришь сам.
Он не стал уточнять. Ольга видела сбоку, как у него дёргается щека. Смолчал.
Всю неделю почти не говорили. Как у соседей по коммуналке: ты суп будешь, в холодильнике котлеты, мне завтра на семь, подвиньте тапки. В среду Ольга знала — Лариса приехала. Свекровь позвонила, Ольга трубку не сняла. В четверг Сергей долго говорил с матерью на балконе, тихо. Вернулся — молча.
В пятницу вечером он собрал сумку, поставил у двери. Сверху — перчатки. В прихожей уже стояли банка с краской и рулон рубероида — он вчера купил, сказал, нужно докрыть скат над кухней.
Ольга легла спать раньше. Сергей пришёл позже. Посидел на краю кровати, не раздеваясь. Потом лёг. Они лежали на расстоянии в полметра. Как люди, которые давно друг друга не трогали.
В субботу проснулась в шесть. Сергей ещё спал. Она тихо встала, надела халат, пошла на кухню. Поставила чайник. Пока закипало, подошла к двери, постояла. Банка краски слева. Рулон справа. Пакет с перчатками — поверх.
На часы посмотрела. Половина седьмого. Ему вставать в семь.
Ольга взялась за банку. Тяжёлая, пять литров. Отнесла в кладовку, поставила за коробки с зимней обувью. Вернулась за рубероидом. Рулон неудобный, длинный, упирался в стену. Протащила в кладовку волоком, поставила вертикально в угол. Пакет с перчатками сверху.
Постояла в прихожей. В коридоре осталась только её сумка.
Пошла ставить чайник повторно — тот уже выкипел наполовину.
В семь Сергей встал, зашёл на кухню. Посмотрел на неё. Потом на часы. Пошёл в прихожую.
— Оль.
— Доброе утро.
— А где банка?
— В кладовке.
— А рубероид?
— Тоже.
Он зашёл обратно. Сел на табуретку. Ольга поставила перед ним кружку с кофе. Налила молока.
— Оль, я не понял.
— Ты сегодня едешь один. И без этого. На свою крышу повезёшь. На эту — своими, если хочешь. Без моих.
— Оль, это что сейчас?
— Это то, что я тебе вчера говорила, Серёж. Я не еду. И это, — она кивнула в сторону прихожей, — тоже не едет. Мы с тобой покупали. Свою половину я забираю обратно.
Он смотрел на кружку. Кружка была с синим цветочком. Ольга в прошлом году с дочкой покупала, на рынке. Триста сорок рублей. Она зачем-то вспомнила цену.
— Оль, что ж ты делаешь.
— А ты что ж делаешь, Серёж. Пять лет.
Он поднял глаза. Она не отвернулась.
— Оль…
— Не надо. Пей кофе. Остынет.
Он выпил. Встал. Пошёл в комнату одеваться. Ольга слышала, как он возится — как всегда, долго, с носками, с ремнём. Через пятнадцать минут вышел в прихожую. Постоял.
— Я поеду.
— Езжай.
— Мать спросит.
— Скажи, не приехала. Как есть.
— А про это?
— Как хочешь. Хочешь — скажи, забыл. Хочешь — как есть.
Он натянул куртку. Обулся. Секунду постоял с сумкой на плече. Кивнул — не ей, себе, — открыл дверь и вышел. Щёлкнул замок лифта. Лифт пополз вниз.
Она стояла в прихожей босиком. На коврике — пустое место, где минуту назад были банка и рулон.
Зашла на кухню. Допила его остывший кофе, хотя сама кофе по утрам не пила. Всегда чай. Кофе был Серёжин. Сполоснула кружку.
Пошла в спальню. Открыла нижнюю дверцу шкафа — там с апреля стояли её резиновые сапоги, готовые к каждой субботе. Вытащила. Вынесла в коридор, присела, отстегнула пряжку на правом, вытряхнула прошлогодний сухой лист, который так и таскался в них с осени. Лист был берёзовый, жёлтый, хрупкий. Она посмотрела на него и положила на подоконник. Сапоги унесла в кладовку. Поставила рядом с банкой краски.
Вернулась в комнату. Из верхнего ящика комода достала фартук в ягодку — она его много лет возила на дачу, стирала там же, привозила обратно. Перчатки — две пары. Старый термос в зелёной оплётке, подарок от сменщицы лет десять назад. Тапки резиновые, с дыркой на большом пальце. Сложила всё в пакет. Пакет поставила на стул в коридоре.
Потом посмотрела на магнит на холодильнике — «Владимир», с куполами. Она три года назад привезла с подругой, тогда на три дня вырвались. Сняла. Положила в ящик кухонного стола лицом вниз.
Подошла к чайнику. Горячий. Налила кипятку в кружку с синим цветочком. Насыпала заварки. Села. В кухне было тихо. За окном обычная суббота, обычный июнь, обычное небо. Из подъезда вышел кто-то с собакой. На площадке хлопнула дверь.
Ольга грела руки о кружку. Чай был крепкий. Она пила маленькими глотками и ни о чём не думала. Только одно: что у неё сегодня весь день. Целый. И как она им распорядится — решит потом.