Валентина Петровна стояла у плиты и помешивала гречку. Ложка двигалась равномерно, почти механически — вправо, влево, по кругу. Она не обернулась сразу. Дала себе секунду.
— Хорошо, что позвонил. Значит, не забыл, — сказала она наконец, не поворачиваясь.
— Мама. — Голос Кристины был тихим, но в нём что-то натянулось, как струна перед разрывом. — Мама, я хочу понять. Вы записались к нотариусу. На переоформление квартиры. Той квартиры, в которой мы живём.
— Я знаю, в какой квартире вы живёте.
— Тогда объясните мне, пожалуйста, что происходит.
Валентина Петровна отложила ложку. Обернулась. Кристина стояла в дверях кухни — в рабочей блузке, ещё не переодевшись после работы, с сумкой на плече. Очевидно, зашла прямо с порога. Нотариус позвонил, судя по всему, пока она ехала в маршрутке.
— Ничего не происходит, — сказала Валентина Петровна. — Садись, поешь. Гречка почти готова.
— Я не хочу есть.
— Ты только с работы. Устала. Поешь, потом поговорим.
— Нет. — Кристина поставила сумку на табуретку у двери — резко, громче, чем нужно. — Я хочу говорить сейчас. Что значит «переоформление квартиры»? На кого переоформление? На вас?
Валентина Петровна выключила конфорку.
— На Серёжу.
Пауза.
— Сергей знает?
— Нет ещё. Я хотела сначала оформить документы, а потом уже сказать.
Кристина медленно, будто ноги не слушались, опустилась на стул. Поставила локти на стол. Пальцы сплелись — белые костяшки.
— Значит, вы хотите переоформить квартиру на моего мужа. Без его ведома. Пока я на работе. И без разговора со мной.
— Квартира моя, — спокойно сказала Валентина Петровна. — Я имею право делать с ней что хочу.
— Конечно. Квартира ваша. Но мы в ней живём. Уже четыре года. И Серёжа ни разу не просил вас ничего переоформлять. Ни разу. — Голос у Кристины дрогнул, но она взяла себя в руки. — Почему сейчас?
Валентина Петровна достала из шкафчика две тарелки. Начала накладывать гречку.
— Потому что я не молодею. Потому что надо думать наперёд. Это моя квартира, мой сын. Я хочу, чтобы у него было жильё.
— У него есть жильё. Он живёт здесь.
— Живёт. Пока я жива. А что дальше?
— Дальше — ваше право решать, кому достанется квартира. Это ваше имущество, — медленно произнесла Кристина. — Но почему тайно? Почему нотариус звонит мне, потому что ошибся номером или что-то перепутал, и я узнаю об этом вот так?
Валентина Петровна поставила перед ней тарелку. Потом поставила свою. Села напротив.
— Никакой тайны нет. Просто не успела сказать.
— Четыре года. Четыре года вы не успевали сказать?
— Я только две недели назад решила.
Кристина смотрела на неё — долго, внимательно. Валентина Петровна выдержала взгляд. Она умела это делать. Сорок лет в бухгалтерии учат держать лицо.
— Хорошо, — сказала наконец невестка. — Допустим. Но тогда зачем такая спешка? Завтра. Вы записались на завтра.
— А когда нужно? В следующем году?
— Нужно было сначала поговорить. С Серёжей. Со мной. Как семья.
— Я и говорю с семьёй, — ровно ответила Валентина Петровна. — Вот, разговариваем.
Кристина опустила глаза. Взяла вилку. Покрутила в руках и снова положила.
— Мама. Я хочу задать вам один вопрос. Честно.
— Задавай.
— Вы переоформляете квартиру на Серёжу. Только на Серёжу. Не на нас обоих. Я правильно понимаю?
Пауза была недолгой. Но она была.
— Правильно.
— Почему?
Валентина Петровна взяла свою вилку. Начала есть — методично, не торопясь.
— Потому что Серёжа мой сын. Квартира должна быть в семье.
— Я тоже семья, — тихо сказала Кристина.
— Ты жена моего сына.
— Это одно и то же.
— Не всегда.
Кристина подняла голову. Что-то в её лице изменилось — не злость, нет. Что-то похожее на усталость, глубокую и давнюю, как старая рана.
— Вы не доверяете мне, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
Валентина Петровна продолжала есть.
— Я доверяю своему сыну.
— Значит, мне — нет.
— Я этого не говорила.
— Но именно это вы имеете в виду. — Кристина встала. Отодвинула тарелку. — Вы думаете, что если что-то случится между нами, я уйду и заберу квартиру. Вот в чём дело.
— Так бывает.
— С кем бывает? Со мной? Я что-то сделала за эти четыре года, что дало вам повод так думать?
— Кристина.
— Нет, мама, я серьёзно. Что я сделала? Я работаю. Я слежу за домом. Я не прошу у вас денег. Я ни разу не сказала Серёже плохого слова про вас. Ни разу. — Голос у неё всё-таки сорвался — чуть-чуть, на последней фразе. — Что не так?
Валентина Петровна молчала.
— Вы не ответите, — сказала Кристина. — Потому что ответить нечего. Просто вы решили, что я чужая. С самого начала решили. И всё остальное — следствие.
Она взяла сумку.
— Я позвоню Серёже. Пусть он сам с вами поговорит.
— Подожди.
Кристина остановилась в дверях.
Валентина Петровна сидела за столом. Руки лежали на коленях. Гречка остывала.
— Подожди, — повторила она тише.
Кристина обернулась. Что-то в лице свекрови было другим — не то чтобы мягче, но как будто что-то сдвинулось. Маленький сдвиг. Едва заметный.
— Сядь.
Невестка помедлила. Потом вернулась. Не к столу — встала у окна, руки скрещены на груди.
— Слушаю.
Валентина Петровна долго молчала. За окном проехала машина. Где-то в соседней квартире залаяла собака и сразу затихла.
— Мне шестьдесят четыре года, — начала она наконец. — У меня давление. Сердце не очень. Я не жалуюсь — у всех что-то есть. Но я думаю. Думаю, что будет.
— Я понимаю.
— Не перебивай. — Не грубо. Просто — не перебивай. — Серёжа у меня один. Отец умер, когда ему было двенадцать. Я одна его подняла. Одна. Без помощи, без денег нормальных. Квартиру эту получила ещё при Союзе, потом приватизировала. Это единственное, что у меня есть. Единственное, что я могу ему дать.
Кристина молчала.
— Я не говорю, что ты плохая, — продолжала Валентина Петровна. — Не говорю. Ты нормальная. Работящая. Серёже с тобой хорошо, я вижу. Но я его мать. И я не могу... — она замолчала. Подбирала слово. — Не могу рисковать. Понимаешь? Не могу.
— Чем рисковать?
— Что он останется ни с чем. Если что-то пойдёт не так. Между вами. В жизни всякое бывает.
— Мама. — Кристина говорила тихо. Совсем тихо. — Мы женаты четыре года. У нас нет долгов. Нет скандалов. Серёжа не пьёт, я не гуляю. На каком основании вы решили, что нам грозит развод?
— Ни на каком. Я надеюсь, что не грозит.
— Тогда почему?
— Потому что надежды мало!
Это вырвалось громче, чем она планировала. Валентина Петровна сжала губы. Посмотрела в сторону — в окно, в серый апрельский двор.
— Потому что надежды мало, — повторила она тише. — У меня была надежда, что Коля не умрёт в пятьдесят два. Была надежда, что нам дадут нормальную пенсию. Была надежда, что Серёжа поступит в институт с первого раза. Жизнь — она не про надежды. Она про то, что есть.
Кристина смотрела на свекровь. Долго.
— Я вас понимаю, — сказала она наконец. — Правда. Понимаю, что вы пережили. Понимаю, что вы боитесь. Но вы сейчас делаете что-то, что... разрушает. Понимаете? Вы не доверяете мне — значит, и Серёже не доверяете. Его выбору не доверяете.
— При чём тут его выбор?
— При том, что он выбрал меня. Четыре года назад. И вы это приняли — внешне. Но внутри всё равно держите меня за чужую. За временную.
Валентина Петровна не ответила. Но и не возразила.
— Я не буду звонить Серёже, — сказала Кристина. — Пока. Это ваше дело, ваша квартира, ваше право. Но я прошу вас об одном. Только об одном.
— О чём?
— Поговорите с ним. Сами. Не завтра у нотариуса, а сегодня вечером. Скажите ему, что вы задумали. Скажите ему, почему. И послушайте, что он ответит. Просто послушайте.
Валентина Петровна смотрела на невестку.
Та была некрасивой в своей усталости — бледная, с тёмными кругами под глазами, в мятой блузке. Четыре года назад, когда Серёжа впервые привёл её знакомиться, Валентина Петровна подумала: обычная. Ничего особенного. Таких много. И всё ждала — ждала, когда проявится что-то плохое. Лень. Жадность. Характер. Но ничего не проявлялось. Кристина приходила на кухню помогать. Мыла посуду, не дожидаясь просьбы. На дни рождения дарила не дорогие бессмысленные вещи, а то, что нужно, — в прошлом году принесла хорошие тёплые носки и банку мёда. Смешно, казалось бы. Но Валентина Петровна помнила.
— Хорошо, — сказала она наконец.
Кристина кивнула. Взяла сумку.
— Спасибо за гречку. Потом поем.
И вышла. Тихо — даже дверь не хлопнула.
Валентина Петровна сидела одна на кухне. Есть не хотелось. Она встала, убрала тарелки в раковину. Постояла у окна — смотрела на двор, на скамейку у подъезда, на качели, которые давно уже не качались сами.
Серёжа пришёл в начале восьмого. Она услышала, как он разувается в прихожей, как говорит что-то Кристине — негромко, привычно. Потом смех. Её смех.
Валентина Петровна налила воды. Выпила. Поставила стакан.
— Серёж, — позвала она. — Зайди, пожалуйста.
***
Сын зашёл через минуту — высокий, в джинсах и старой клетчатой рубашке, с которой она собиралась воевать ещё в прошлом году. Тридцать один год. Она до сих пор иногда видела в нём того мальчика с вечно развязанными шнурками, которого провожала в школу.
— Ма? Всё в порядке?
— Сядь.
Он сел. Сразу насторожился — по лицу было видно.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Разговор есть.
Она налила ему чаю — он любил крепкий, без сахара. Поставила перед ним. Сама присела напротив.
— Я хотела сделать тебе подарок, — начала она. — Переоформить квартиру на тебя. Записалась к нотариусу на завтра.
Сергей молчал. Смотрел на неё.
— Но до того, как мы пойдём туда, я хочу, чтобы ты знал. Вот и всё.
— Мам. — Он говорил медленно. — Мам, зачем?
— Затем, что я не вечная. Затем, что хочу, чтобы у тебя было жильё.
— У меня есть жильё. Я здесь живу.
— Живёшь. Но квартира не твоя.
— Я не думал об этом, честно говоря.
— А я думала.
Он обхватил кружку ладонями. Смотрел в чай.
— И ты молчала? Не сказала?
— Хотела сначала всё оформить, потом сказать.
— Это... странно, мам.
— Наверное.
— А Кристина знает?
Пауза.
— Знает. Нотариус перепутал номер. Позвонил ей.
Сергей поднял голову.
— То есть она узнала случайно?
— Случайно.
Он поставил кружку. Потёр лицо ладонями — жест, который был у него с подросткового возраста. Когда не знал, что сказать.
— Мам. Ты понимаешь, как это выглядит?
— Понимаю.
— Ты записалась к нотариусу, не сказав ни мне, ни ей. Переоформляешь квартиру только на меня. Она узнаёт об этом случайно, от постороннего человека. — Он говорил спокойно, но в этом спокойствии было что-то напряжённое. — Что она должна была подумать?
— Что подумала — то и подумала. Она сама скажет.
— Нет, мама. Ты скажи. Ты её уважаешь или нет?
— Серёжа.
— Я серьёзно. Просто ответь.
Валентина Петровна смотрела на сына. На его серьёзное, немного сердитое лицо. На руки — большие, рабочие, как у отца.
— Уважаю, — сказала она.
— Тогда почему так? Почему тайно?
— Я уже объяснила Кристине.
— А теперь объясни мне.
Она вздохнула. Рассказала — то же самое, что говорила невестке. Про пенсию. Про сердце. Про то, что квартира — единственное, что может дать. Про страх. Она никогда не говорила сыну о страхе — ни разу за тридцать один год. Это далось ей труднее всего.
Сергей слушал. Не перебивал.
Когда она замолчала, он долго сидел тихо.
— Мам, — сказал он наконец. — Ты думаешь, мы разведёмся?
— Я не думаю. Я боюсь.
— Боишься чего? Что она уйдёт?
— Что ты останешься ни с чем.
Он встал. Подошёл к окну — так же, как несколько часов назад стояла Кристина. Двор уже потемнел. Фонари зажглись.
— Мам. Я скажу тебе кое-что, и ты, пожалуйста, не обижайся.
— Говори.
— Ты прожила тяжело. Я знаю. Папа умер, денег не было, ты одна тянула. Я это помню, хотя мне было двенадцать. Я видел, как ты работала. Я никогда не забуду. — Он говорил тихо, не оборачиваясь. — Но ты боишься за меня так, что иногда мешаешь мне жить. Понимаешь?
— Как это — мешаю?
— Вот так. Ты не доверяешь Кристине — а она это чувствует. Каждый день чувствует. И молчит, потому что не хочет ставить меня между вами. Но долго так не бывает.
Валентина Петровна молчала.
— Она тебя не трогает. Не грубит. Не жалуется мне на тебя — ни разу, слышишь? Ни разу. А ты — она приходит домой, и первое, что узнаёт, что ты за её спиной к нотариусу записалась. Это нормально?
— Нет, — тихо сказала Валентина Петровна. — Не нормально.
Сергей обернулся.
— Повтори.
— Не нормально, говорю. Слышишь плохо?
Уголок его рта дрогнул.
— Мам. Ты хочешь переоформить квартиру — переоформляй. Это твоё право, твоя квартира. Но делай это открыто. С нами обоими. Или не делай вообще — я правда не прошу.
— Я знаю, что не просишь.
— И ещё. — Он вернулся к столу. Сел. — Поговори с ней. По-человечески. Не про квартиру. Просто поговори.
— О чём?
— Откуда я знаю. О чём угодно. О работе её. О том, как она себя чувствует. Она на прошлой неделе отравилась — ты знала?
— Нет.
— Вот. Живёте в одной квартире, и ты не знаешь.
Валентина Петровна посмотрела в сторону — туда, где за стеной была комната, в которой сейчас, вероятно, сидела Кристина.
— Ладно, — сказала она.
— Что «ладно»?
— Ладно. Поговорю.
Сергей смотрел на неё — внимательно, как будто проверял.
— И нотариуса отмени на завтра.
— Зачем?
— Потому что мы вместе туда пойдём. Если идти — то вместе. Втроём. Или не пойдём вообще.
Она хотела возразить. Слово уже стояло на языке — привычное, защитное. Но посмотрела на сына и промолчала.
— Хорошо, — сказала она вместо этого.
***
Кристина сидела в комнате с книгой, которую не читала. Страница была открыта на одном месте уже двадцать минут. Слова не шли. В голове всё ещё крутился разговор на кухне — голос свекрови, тихий и упрямый, и что-то другое, что промелькнуло в самом конце, что-то похожее на усталость.
Она услышала, как Сергей заходит к матери. Слышала голоса — не слова, просто интонации. Напряжение. Потом тишина.
Потом шаги в коридоре.
Дверь приоткрылась. Не Серёжа — мать.
Валентина Петровна стояла на пороге. В руке — маленькая тарелка с бутербродами. Хлеб, масло, сыр. Ничего особенного. Простое.
— Ты не поела, — сказала она. — Вот.
Кристина смотрела на неё.
— Спасибо.
Свекровь зашла. Поставила тарелку на краешек стола у кровати. Собралась уходить — но остановилась.
— Серёжа говорит, ты на прошлой неделе отравилась.
— Немного. Уже прошло.
— Что ела?
— Пирожок в кафе. Не свежий, видимо.
Валентина Петровна покивала. Снова помолчала.
— В следующий раз скажи. У меня есть сорбент хороший. Помогает.
— Хорошо. Скажу.
Ещё пауза. Долгая, неловкая — но без враждебности. Просто двое людей, которые не умеют говорить друг с другом, стоят в одной комнате и пробуют.
— Нотариуса я отменю, — сказала наконец Валентина Петровна. — На завтра.
— Я слышала.
— Это не значит, что я передумала. Просто... не так. Не так надо было.
Кристина смотрела на неё. Свекровь стояла прямо — спина ровная, плечи назад, как всегда. Но что-то в ней было другим. Меньшим, что ли. Не слабее — просто меньше той брони, которую она носила постоянно.
— Я не хочу ничего вашего, — тихо сказала Кристина. — Мне не нужна квартира. Мне нужно, чтобы вы... просто смотрели на меня как на человека.
— Я смотрю на тебя как на человека.
— Не всегда.
Валентина Петровна вздохнула — коротко, почти незаметно.
— Может, и не всегда. — Это далось ей явно нелегко. — Я... привыкла бояться. Трудно не бояться.
— Я знаю. Серёжа рассказывал. О том, как вы жили. О папе.
— Много рассказывал?
— Достаточно. Чтобы понять.
Они помолчали. За окном, в темноте, шелестели голые ещё апрельские тополя.
— Я сделаю тебе чай, — сказала вдруг Валентина Петровна. — С мятой. У меня есть хорошая, сушёная.
Кристина почти улыбнулась.
— Давайте.
***
Сергей нашёл их на кухне через полчаса.
Они сидели за столом — мать с чашкой кофе, Кристина с чаем. Разговаривали. Негромко, осторожно — как будто ступали по тонкому льду, проверяя каждый шаг. Но разговаривали.
Он остановился в дверях. Смотрел на них.
Мать говорила что-то про огород — в прошлом году она ездила к подруге в деревню и привезла семена каких-то особенных помидоров. Кристина слушала и задавала вопросы — настоящие, не из вежливости.
Сергей тихо достал из холодильника сок. Налил в стакан. Встал у окна, чтобы не мешать.
Мать покосилась на него.
— Чего стоишь? Садись.
— Не хочу перебивать.
— Садись, говорю.
Он сел.
За окном апрельская ночь была холодной и тихой. Во дворе дворник убирал прошлогодние листья — поздно, почти в десять, зачем-то. Метла шуршала по асфальту мерно и спокойно.
— Так что с помидорами? — спросила Кристина.
— Бычье сердце, — ответила Валентина Петровна. — Крупные. У Тамары с одного куста по три килограмма выходило. Я говорю — дай семена. Она говорит, приезжай сама возьмёшь.
— И поедете?
— Думаю. В мае, может. — Она помолчала. — Если хотите — со мной.
Кристина посмотрела на неё.
— Правда?
— Чего смотришь? Неправда, что ли.
— Поедем, — сказал Сергей. — Я за рулём.
Мать кивнула. Допила кофе. Встала убирать чашку.
— Поздно уже. Идите спать.
— И вы ложитесь, — сказал Сергей.
— Лягу. Давление померяю сначала.
— Мам.
— Что?
— Ничего. Просто. — Он чуть задержался. — Спасибо.
Она не ответила. Стояла к нему спиной у раковины. Но плечи у неё опустились — едва заметно, на сантиметр — и что-то в этом опускании было похоже на облегчение.
— Идите, — повторила она. — Поздно.
***
Они уже лежали, когда Кристина сказала тихо:
— Серёж.
— Мм?
— Она сегодня... она пыталась. По-своему, но пыталась.
Он молчал.
— Мне не нужна её квартира. Я хочу, чтобы ты понял.
— Я понимаю.
— И ей хочу, чтобы она поняла. Когда-нибудь.
— Поймёт. Она долго раскачивается. Но доходит.
Кристина повернулась. В темноте его лицо было почти неразличимо.
— Ты похож на неё, знаешь.
— Ужас какой.
— Нет, правда. Упрямые оба. Молчите, молчите, а потом — бутерброды принесёт или сок нальёт и считает, что всё сказано.
— И что? Разве нет?
Она засмеялась. Тихо, в подушку.
— Иногда — да.
За стеной была тишина. Валентина Петровна, судя по всему, уже легла. Или сидела в темноте и думала — она часто так делала, Кристина это знала, хотя никогда не видела.
Думала про квартиру, про нотариуса, которого завтра надо отменить. Про сына. Про невестку с её прямым взглядом и негромким голосом. Про то, что страх — это не аргумент. Что четыре года — это уже не мало. Что семена бычьего сердца надо пересыпать в пакетик и написать сорт, а то потеряются.
Может, и про то, что в мае — если повезёт с погодой — можно съездить к Тамаре втроём.
Окно было приоткрыто. Апрель пах землёй и чем-то далёким — может, первой травой, может, просто ветром с реки. За двором лаяла собака — та самая или другая, кто разберёт.
Потом и она замолчала.
И стало совсем тихо.
***
На следующее утро Валентина Петровна встала в шесть — как всегда. Поставила чайник, открыла холодильник, достала яйца. Пока закипала вода, позвонила в нотариальную контору. Там долго не снимали трубку — только в начале восьмого ответила молодая женщина с усталым голосом.
— Алло, нотариус Семёнова, слушаю.
— Добрый день. Мне нужно перенести запись. На завтра была — Громова Валентина Петровна.
— Минуточку. — Шелест бумаг. — Да, вижу. На десять тридцать. Хотите перенести на другую дату?
— Пока не знаю. Просто отмените.
— Хорошо. Отменяем. Если надумаете — запись открыта.
— Спасибо.
Она повесила трубку. Постояла. Потом поставила сковородку — яичницу с помидорами, как Серёжа любит с детства.
Кристина вышла в половине восьмого — в джинсах, в серой толстовке, с мокрыми после душа волосами. Остановилась у порога кухни.
— Доброе утро.
— Садись. Яичница готова.
— Я обычно не завтракаю...
— Садись, говорю. Натощак на работу нехорошо.
Кристина помолчала секунду. Потом зашла. Положила телефон на стол, села.
Валентина Петровна поставила перед ней тарелку. Хлеб уже был нарезан — ломтями, не тонко, как она сама любила, а толсто, как, по её наблюдениям, предпочитала невестка.
— Нотариуса отменила, — сказала она.
Кристина подняла голову.
— Да.
— Серёжа сказал — если пойдём, то вместе. Пусть так.
— Хорошо.
— Но я хочу, чтобы ты кое-что знала. — Валентина Петровна тоже села. Руки сложила на столе. — Квартира всё равно будет его. Я это решила давно, это не изменится. Не потому что ты плохая. Просто — так я хочу.
— Я понимаю.
— Ты не обижаешься?
Кристина задумалась — честно, не торопясь с ответом.
— Нет, — сказала она наконец. — Не обижаюсь. Это ваша квартира, ваше право. Я только хотела, чтобы меня не держали за случайного человека.
— Я подумаю над этим, — помолчав, ответила Валентина Петровна. — Не обещаю, что сразу получится. Но подумаю.
Это было много. Для неё — очень много.
Кристина это понимала. Поэтому просто кивнула и взяла вилку.
— Яичница хорошая, — сказала она через минуту.
— Помидоры с рынка. Вчера взяла.
— Чувствуется.
Они ели молча — но это была другая тишина. Не та напряжённая, острая тишина вчерашнего вечера. Просто утренняя тишина двух людей за одним столом, которые пока ещё не очень умеют говорить друг с другом, но уже, кажется, хотят научиться.
Серёжа вышел в восемь — взлохмаченный, на ходу застёгивая рубашку.
— О, яичница. — Он уже тянулся к сковородке.
— Тарелку возьми.
— Ма, я из сковородки.
— Тарелку, сказала.
Он взял тарелку. Сел рядом с Кристиной, плечом к плечу. Покосился на мать — та смотрела в окно. Потом покосился на жену. Та чуть заметно качнула головой — всё нормально.
Он перевёл дыхание.
— Нотариус-то отменён? — спросил он негромко.
— Отменён, — ответила мать. — Ешь.
— Ем, ем.
За окном апрельское утро разгоралось медленно и неохотно — серое небо постепенно светлело, где-то на краю крыши соседнего дома сидела ворона и смотрела вниз с видом человека, которому всё давно понятно.
В подъезде хлопнула дверь. Загудел лифт. Обычное утро.
— Серёж, — сказала вдруг Валентина Петровна.
— А?
— Я подумала насчёт поездки к Тамаре. В мае.
— Едем?
— Можно попробовать. Она давно зовёт. У неё там огород большой, баня. Поживём дня три.
— Я не против. — Он посмотрел на Кристину. — Ты как?
— Я — с удовольствием, — сказала та. И это была правда.
Валентина Петровна кивнула. Встала убирать со стола. Спиной к ним, у раковины, она позволила себе едва заметно улыбнуться — коротко, на секунду, пока никто не видел.
Потом смыла мыльную пену. Вытерла руки полотенцем.
— Опаздываете оба, — сказала она. — Давайте, давайте.
И дети — её сын и его жена, которая, может быть, со временем станет чем-то ещё, каким-то словом потеплее, чем просто невестка, — подхватили сумки и пошли.
А она осталась. Домыла посуду. Открыла окно — впустить апрельский воздух. Достала с полки блокнот и записала: «Тамара. Май. Семена — бычье сердце».
Потом поставила чайник ещё раз.
День только начинался.