Июнь 1941 года. В штабах Красной армии — тысяча семьдесят генералов и адмиралов.
Тысяча семьдесят человек с большими звёздами на петлицах, с боевым опытом, с судьбами, вписанными в историческую летопись страны. И каждый из них в те дни не знал ещё, кем окажется через четыре года. Маршалом. Или расстрелянным.
Среди них была особая группа — одиннадцать человек. Генерал-полковники и генералы армии. Высшая ступень перед маршальскими звёздами. Элита.
Посмотрим, что с ними стало.
Начнём с того, кого в этой истории знают все, — с Георгия Жукова. Он встретил войну генералом армии, а закончил маршалом. Принимал капитуляцию. Принимал Парад Победы. О нём написаны горы книг, снято кино, его имя знает каждый школьник.
Но давайте поговорим об остальных. О тех, кого помнят хуже.
Потому что их судьбы — это и есть настоящая хроника той войны. Без глянца.
Иосиф Апанасенко принял Дальневосточный фронт в январе сорок первого. Японцы так и не решились ударить с востока — во многом потому, что Апанасенко выстроил там такую оборону, что у самураев не было ни единого шанса.
Но это оставалось в тени. Фронт без боёв — не фронт в глазах истории.
Апанасенко писал рапорт за рапортом, просился на запад. Летом сорок третьего его наконец отпустили — заместителем к Ватутину на Воронежский фронт.
Два месяца. Ровно столько ему оставалось.
В августе сорок третьего под Белгородом он получил смертельное ранение.
Николай Воронов — артиллерист от бога. К июню сорок первого он уже командовал артиллерией Красной армии. Потом — ПВО страны. Потом снова артиллерия, потому что кто-то умный перед войной решил децентрализовать управление орудиями, и эту ошибку пришлось спешно исправлять.
Воронов исправлял. Тихо, методично, без громких побед в сводках.
Именно его артиллерия организовала оборону московского неба в сорок первом. Именно его орудия стягивали кольцо под Сталинградом в сорок третьем.
В январе сорок третьего — маршал артиллерии. Через год — Главный маршал артиллерии. Героя Советского Союза получил в шестьдесят пятом, к двадцатилетию Победы. Немного запоздало. Но всё же.
Ока Городовиков встретил войну командующим кавалерией РККА. Когда стало ясно, что Будённый — легенда Гражданской, но не полководец современной механизированной войны, старого друга отправили руководить конниками, а Городовикова сделали его заместителем.
Будённый ходатайствовал о повышении звания Городовикову. Наверху отказали.
Войну он закончил в том же звании генерал-полковника. Прослужил ещё два года и ушёл в отставку.
Тихо. Достойно. Без маршальской звезды.
А теперь — трое, которых война сломала иначе.
Михаил Кирпонос в январе сорок первого принял Киевский Особый военный округ. Уже через месяц получил четвёртую звезду генерал-полковника.
Когда округ стал Юго-Западным фронтом, он возглавил его оборону.
Немцы шли быстро. Отступление было вынужденным, жестоким, с огромными потерями. В сентябре сорок первого сводная колонна штаба напоролась на передовые части 3-й танковой дивизии вермахта в роще Шумейково под Полтавой.
Кирпонос принял бой. Не спрятался, не сбежал.
Рассказывали потом, что дрался наравне с рядовыми — в рукопашной.
Его захоронили там же, в роще. В сорок третьем, когда наши вернули эти места, останки генерала с воинскими почестями перевезли в Киев.
Он погиб как солдат. Это должны помнить.
Александр Локтионов — опытнейший офицер, прошедший ещё царскую армию, Первую мировую, Гражданскую. Первый командующий Прибалтийским Особым военным округом.
За три дня до начала войны его арестовали.
Обвинение — шпионаж в пользу иностранной разведки.
В октябре сорок первого, когда немцы уже стояли под Москвой, Локтионов был расстрелян вместе с группой других высокопоставленных военных. Без суда в привычном понимании этого слова. Без шанса доказать что-либо.
Реабилитирован посмертно.
Кирилл Мерецков — пожалуй, самая невероятная судьба из всех одиннадцати.
Он встретил войну генералом армии. На следующий день после её начала его арестовали. Показания на него дали сослуживцы, арестованные раньше. Те показания, по всей видимости, были выбиты на допросах.
Представьте: страна горит, фронт рушится — а один из лучших военачальников сидит во внутренней тюрьме НКВД.
В начале сентября его освободили. Есть основания считать, что решение принимал лично Сталин — слишком ценным был специалист.
Мерецков вернулся на фронт. Командовал армиями, фронтами. В конце войны возглавлял Карельский фронт.
В октябре сорок четвёртого стал Маршалом Советского Союза.
История сделала полный круг — от тюремной камеры до маршальского жезла.
Дмитрий Павлов принял Западный фронт — самое опасное направление. Немецкий удар в первые дни войны оказался для него неожиданным. Несколько крупных соединений попали в окружение.
Москва искала виновных.
Павлова арестовали в начале июля. Судили. Расстреляли.
Был ли он виновен в катастрофе первых недель войны? Вопрос до сих пор открытый. Немцы прорвали фронты везде — не только на его участке. Но именно он стал символом поражения. Символом, необходимым власти.
Его расстрел был назидательным. Сталин показывал — спрос будет с каждого.
Реабилитирован в 1957 году.
Иван Тюленев встретил войну командующим Московским округом. Почти сразу его бросили на Южный фронт.
Уже в августе Сталин дал ему жёсткую характеристику: не умеет ни наступать, ни отступать.
В том же месяце под Днепропетровском Тюленев был тяжело ранен. После госпиталя — тыл, Урал, формирование резервных армий. Затем снова фронт — Закавказский, битва за Кавказ.
Когда Красная армия пошла на запад, Тюленеву места в наступлении не нашлось. Его оставили «сторожить» турецкую границу.
Войну закончил в том же звании генерала армии. В нём же ушёл в отставку в пятьдесят восьмом.
Яков Черевиченко к началу войны был командующим Одесским округом. Карьера шла хорошо — до войны.
На войне она остановилась.
Он командовал армиями, фронтами — Южным, Брянским. Снова армиями. Снова пониженными должностями. Снова резервом Ставки.
27 апреля 1945 года, когда до победы оставались дни, Черевиченко получил под командование стрелковый корпус в Берлине. Последний шанс оказаться в финале.
Войну он всё же закончил в Берлине. В звании генерал-полковника — том же, с каким её начинал.
Григорий Штерн командовал противовоздушной обороной СССР.
В мае сорок первого случилось то, что в другое время назвали бы анекдотом. Немецкий Ju-52 пролетел через два военных округа и спокойно приземлился в Москве — на центральном аэродроме у стадиона «Динамо». Никто не остановил, никто не перехватил.
Сталин был в ярости.
Штерну предъявили обвинение в троцкистском заговоре. Осенью сорок первого, когда немцы подходили к столице, он был расстрелян.
Кстати, в 1987 году похожая история повторится — молодой немец Матиас Руст посадит лёгкий самолёт прямо на Красную площадь. Уволены будут сотни офицеров. Но живыми.
Времена всё же меняются.
Итак, одиннадцать человек. Один — Жуков — поднялся до вершины.
Двое — Локтионов и Штерн — расстреляны до конца войны. Один — Павлов — расстрелян в июле сорок первого.
Один — Мерецков — прошёл путь от тюрьмы до маршала.
Двое — Кирпонос и Апанасенко — погибли в бою.
Остальные дожили, дослужили, ушли в тени.
Я склоняюсь вот к чему. Есть соблазн оценивать их по итогу. Кто стал маршалом — тот герой. Кто не дослужился — тот неудачник. Кто попал под расстрел — значит, был виновен.
Это не честный суд. Это ретроспективная иллюзия.
Война — это не шахматная партия, где каждый ход просчитан. Это хаос, в котором одному везёт оказаться на правильном фронте, другой получает пулю в рукопашной, третий идёт под арест по чужим показаниям, выбитым на допросах.
Кирпонос мог дожить до Берлина. Мерецков мог сгинуть во внутренней тюрьме. Жуков мог оказаться на месте Павлова — если бы судьба поставила его на Западный фронт в июне сорок первого.
Это не случайность. Это закономерность войны.
Она не делает справедливого выбора. Она просто идёт.
А мы, глядя на эти одиннадцать судеб, видим не биографии военачальников. Мы видим слепок эпохи — со всей её жестокостью, абсурдом, величием и несправедливостью. Со страной, которая умудрялась расстреливать своих лучших генералов в первые месяцы войны — и всё равно победить.
Это, наверное, главная загадка той истории.
И она до сих пор не имеет простого ответа.