Она подошла к генеральному секретарю — и чуть слышно, совершенно серьёзно сказала ему кое-что, от чего в зале замерли.
1976 год. Кремль. Брежнев торжественно вручает ордена деятелям культуры. Видит Раневскую — и расплывается в улыбке. «А вот идёт наша Муля-не-нервируй-меня!» — говорит он с умилением, как будто встретил старую знакомую.
Раневская подходит. И тихо, без улыбки, роняет: «Леонид Ильич, так ко мне обращаются или мальчишки, или хулиганы».
Брежнев смутился. Настоящий, по-человечески. «Простите, но я вас очень люблю», — произнёс он.
И ведь не соврал.
Её действительно любили все. Это было что-то иррациональное — как можно обожать человека, который тебя никогда не щадит? Но именно так с Раневской и было.
Фаина Георгиевна Раневская — настоящая фамилия Фельдман — родилась в 1896 году в Таганроге, в богатой еврейской семье. Провинциальная девочка, которая в юности так боялась, что её не возьмут в театр из-за нестандартной внешности, что плакала в голос. Её взяли. И она стала тем, кого историки советского кино потом назовут «королевой эпизода» — человеком, который умел одной фразой, одним жестом перетянуть на себя весь фильм.
Но была одна роль, которую она ненавидела всей душой.
«Подкидыш». 1939 год. Фраза «Муля, не нервируй меня» — случайная реплика второстепенного персонажа — стала шлягером на десятилетия. Поклонники узнавали её на улице и кричали вслед. Пионеры, завидев актрису, хором приветствовали её этой фразой, махая руками.
Однажды терпение кончилось.
Мимо неё прошёл отряд пионеров — и привычно прокричал своё. Раневская остановилась. Посмотрела на них. И скомандовала: «Пионеры! Стройтесь попарно и идите в задницу».
Это был не каприз избалованной звезды. Это была реакция художника, которого свели к одной реплике из проходного фильма.
Сама Раневская говорила об этом спокойно, как о давно решённом вопросе: «Сняться в плохом фильме — всё равно что плюнуть в вечность. Деньги съедены, а позор останется».
Она была невероятно разборчива в ролях. Режиссёры знали: уговорить Раневскую — полдела. Убедить её, что проект стоящий, — задача почти невыполнимая.
Три Сталинские премии говорят о том, что с выбором она не ошибалась.
И здесь история делает кое-что интересное.
Сталин, по воспоминаниям режиссёра Эйзенштейна, однажды сравнивал советских артистов и заметил про Раневскую нечто странное для вождя с его вкусом к контролю: «Вот Жаров в разном гриме и разных ролях — везде одинаков, а Раневская без грима, но везде разная».
Это была похвала из уст человека, который не хвалил просто так.
Поговаривали, что на одном из кремлёвских приёмов Сталин подошёл к Раневской и, явно ожидая от неё какой-нибудь знаменитой дерзости, произнёс: «Вас, товарищ Раневская, и самому большому глупцу в мире не рассмешить». На что получил в ответ: «А вы попробуйте».
В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как у кого-то клацают зубы.
Сталин усмехнулся — и отошёл к военным.
Это, конечно, история из разряда устных преданий советской богемы. Но даже если она приукрашена, суть остаётся: Раневская была одним из очень немногих людей в СССР, рядом с которыми власть чувствовала себя немного неловко.
Не потому что она была оппозиционеркой. Не потому что была смелой в политическом смысле. А потому что она была собой до такой степени, что любая попытка её «встроить» выглядела нелепо.
Офицеров МГБ она называла «едришкин перец» — с интонацией, которая ставила точку в любом разговоре.
При этом она не была счастливой женщиной.
Личной жизни — в общепринятом смысле — не было. Преданных друзей было мало. Единственным постоянным существом рядом с ней долгие годы оставалась собака по кличке Мальчик. Раневская однажды сказала, что в жизни было всего несколько вещей, которые она любила по-настоящему: театр, Чехов и эта собака.
В профессии она была безжалостна к себе. По воспоминаниям коллег, Раневская могла переделывать одну сцену бесконечно — не потому что режиссёр требовал, а потому что сама чувствовала: ещё не то.
На сцене МХАТа, в Театре имени Моссовета, в кино — везде она оставляла одно и то же послевкусие: человек, у которого внутри больше, чем снаружи.
В 86 лет она ушла на пенсию. Объяснила коротко: «Устала симулировать здоровье».
Она пережила несколько эпох — царскую Россию, революцию, сталинизм, оттепель, застой. Видела, как приходят и уходят власти, идеологии, кумиры. Оставалась собой при каждой из них.
Орден Ленина, который вручил ей Брежнев в тот день в Кремле, лёг в ящик стола рядом с тремя Сталинскими премиями.
Награды у неё были. Покоя не было никогда.
Это, пожалуй, и есть настоящая цена того, чтобы всю жизнь отказываться плевать в вечность.