Полтора года мать ездила к дочери через весь город — шесть дней в неделю нянчить внука. Бесплатно, на свой проездной, из своей пенсии. В тот вечер она варила суп, когда дочь пришла с работы и зачерпнула ложкой.
— Мам, жидковат.
— Я густо варила.
— И окно в детской было приоткрыто. Ты следишь вообще за ним?
Ложка в кастрюле остановилась. Наталья вынула её, положила на подставку и только потом сняла фартук.
— Завтра я не приеду. И послезавтра. Найди няню — платную.
— Мам, ты шутишь? У меня в восемь совещание.
Она закрывала за собой тугой замок.
Полина открыла дверь, на ходу застёгивая пиджак поверх футболки.
— Мам, привет. Миша ещё спит, я убежала, у нас в девять созвон. В холодильнике куриное, посмотри там. И, мам, — Полина задержалась в прихожей, — если будешь варить суп, не лей столько воды, он вчера как помои был.
Наталья повесила пальто на свободный крючок — четвёртый, последний в ряду. Три других занимали куртки Полины и зятя, и было видно, что эти три крючка не освобождаются никогда.
— Хорошо.
— И окно в детской не открывай на проветривание, если Миша в комнате. Он снова кашлять начал.
— Он не кашлял.
— Ну, Роман вчера сказал, что слышал. — Полина уже нажимала кнопку лифта. — Я в восемь буду, постарайся накормить нормально.
Дверь закрылась тихо, словно Полина боялась разбудить сына, хотя только что громко говорила в коридоре. Миша спал на правой стороне кроватки, заяц с откусанным ухом лежал на левой — всегда так, с тех пор как Миша научился отталкивать от себя игрушки во сне. Наталья поставила чайник и села на табурет у кухонного стола. Первые пять минут после прихода она всегда садилась — не отдохнуть, а собраться. Как в лаборатории когда-то, перед сменой, только там хоть был халат и шкафчик с её именем.
Миша проснулся в семь сорок. Он был из тех детей, что просыпаются медленно: сначала долго смотрит в потолок, а только потом, найдя глазами бабушку, криво улыбается. Щека после сна ещё хранила складку от наволочки.
— Баба.
— Доброе утро, солнышко.
Он потянулся, и она подняла его на руки. Тяжёлый — не та тяжесть, что два месяца назад, когда она ещё справлялась без усилия. Спина отозвалась сразу.
— Ам. — Миша ткнул пальцем в сторону кухни.
— Уже почти, солнышко, сейчас сделаем.
К обеду она сварила суп, как Полина просила — гуще. Разделила на две кастрюли: маленькую с пюре для Миши, побольше — общий для вечера. Эти две кастрюли всегда стояли рядом, и разделение Наталью каждый раз удивляло: дома у себя она варила на одну и ту же семью одну и ту же еду, а здесь почему-то Мише было одно, а взрослым другое.
После обеда они гуляли. Двор у Полины был хорошим, с новой площадкой, и Миша там сразу бежал к качелям. Наталья сидела на лавочке у песочницы — на ту самую, где потом будет ждать автобус. Шуруп на средней доске был вылез — цеплял пальто, она уже давно его приметила, но хозяев двора не знала, а звонить в управляющую было некому.
— Ваш? — соседка, женщина примерно её лет, присела рядом, кивнула в сторону Миши.
— Внук.
— А у меня двое. По очереди сидим, я — вторник и четверг, сестра — остальные.
Дочь у Натальи была одна. И мать у дочери — тоже одна.
***
Во вторник на следующей неделе терапевт долго молчала, глядя на экран. Машинка тонометра была старая, манжета в одном месте заклеена аптечным скотчем.
— Сто семьдесят. Нижнее сто.
— Я знаю.
— Валентина Сергеевна. — Терапевт была лет на двадцать её младше и звала всех пациентов по имени-отчеству — редкая привычка. — Я говорила в прошлый раз. Ноги, сердце — всё уже против вас говорит. Кто у вас такой тиран дома, я не пойму. Муж?
— Муж умер.
— Простите.
— Внук.
Терапевт замолчала. Глаза у неё сделались обычные, без врачебной мягкости — просто усталые.
— Внук двух лет — это нагрузка сколько?
Наталья ответила не сразу — поискала, с чего начать.
— Шесть дней. С семи утра до восьми вечера, и каждый день.
— Вечера тоже на вас?
— Утра до вечера, без перерыва.
Бумажка с рецептом легла на стол. Терапевт писала медленно, как будто надеялась, что Наталья передумает, пока она пишет.
— Я не буду говорить, что делать. Вы взрослая женщина. Но я запишу в карту, что вы предупреждены. Это моя работа.
Наталья взяла рецепт. Посмотрела на часы над дверью: до автобуса двадцать минут. Значит, если выйдет сейчас, успеет на двенадцатичасовой, а к Мишиному обеду как раз будет у Полины.
— Спасибо.
На улице она достала телефон. Хотела позвонить Полине и сказать про давление — не для жалобы, а просто, как новость. Но вместо этого убрала телефон обратно и пошла к автобусу.
***
Дорога домой в тот день была длинная. Автобус шёл полупустой — середина дня, — и Наталья села у окна. Голова болела с утра, а сейчас отпустила — как отпускает боль, когда ты слишком устал, чтобы её замечать.
За окном плыли кварталы. В одном месте она всегда провожала глазами школу номер сорок семь — там училась Полина, начиная с первого класса. Полина была странная девочка: не то чтобы тихая, но какая-то закрытая, будто заранее решившая, что взрослые её не поймут. Наталья в её ранние годы работала в лаборатории на полторы ставки, муж — на заводе, и Полина росла в основном с бабушкой, Натальиной матерью. Баловала её бабушка. Мать просто не успевала.
Один раз — Полине было семь, Наталья запомнила этот возраст, потому что незадолго до этого дочь пошла во второй класс — у Натальи разболелась голова после смены. Она легла на диван в тёмной комнате, не раздеваясь. Через какое-то время дверь открылась, и вошла Полина со стаканом воды. Держала стакан двумя руками, чтобы не расплескать, и шла очень осторожно. Поставила на табурет у дивана, ничего не сказала и вышла.
Этот стакан Наталья помнила до сих пор. Отчётливее многого.
Теперь Полина была женщиной в пиджаке, и когда звонила матери, говорила «мам» коротко, как нажимают клавишу. Между той девочкой и этой женщиной Наталья не могла найти ниточку. Где-то потеряла.
— С работы? — спросила женщина, севшая рядом на остановке.
— С работы.
— А куда ездите-то?
— Через весь город.
Женщина покачала головой.
— Тяжело ведь так каждый день.
— Привыкла уже.
Женщина кивнула и больше не говорила. Наталья была благодарна ей за это.
***
Вечер пятницы — Полина задержалась на совещании, Роман был дома, в своей комнате, работал. Двери в эту комнату Наталья не открывала никогда, даже пропылесосить — он просил оставить.
Миша был уложен в восемь. Наталья стояла у плиты, помешивая суп, — Полина в тот день пришла поздно и попросила разогреть. Ложка ходила по дну кастрюли медленно.
Роман вышел один раз — налить воды. Прошёл мимо, не поздоровался, молча открыл холодильник. Постоял перед полкой. Потом закрыл, так ничего и не взяв.
— Наталья Семёновна, а Полина скоро?
— Написала, что в девять.
Он кивнул, ничего больше не спросив.
— Ясно.
Он вернулся в комнату. Дверь закрылась. В наушнике у него играло что-то — она слышала в коридоре. Роман всегда ходил с одним наушником в ухе, второй болтался на проводе, как будто он оставлял себе щель на всякий случай. Только этой щелью он никогда не пользовался.
Полина пришла в девять двадцать. Устала, это было видно по тому, как она сбросила туфли — одна улетела под вешалку, вторая осталась посреди коридора. Наталья убрала обе на полку. Полина прошла на кухню.
— Мам, супчик. — Она зачерпнула ложкой, поднесла ко рту. Помолчала. — Мам, жидковат.
Ложка Натальи, которой она помешивала, остановилась в кастрюле.
— Я густо варила.
— Ну не знаю, мне кажется, жидкий. — Полина взяла хлеб из хлебницы. Ела стоя, не садилась. — И окно в детской, я зашла, было приоткрыто. Холодно. Ты следишь вообще за ним?
— Миша спит под одеялом.
— Мам, не надо. Я же сто раз говорила. Он кашляет второй день.
— Он не кашляет.
Полина прожевала хлеб и запила воду из-под крана — не стала наливать в стакан.
— Ну значит, начнёт скоро. Роман вчера слышал.
Из комнаты Романа не было слышно ничего. Дверь осталась закрытой, и даже наушник не попытался показаться.
— Мам, ну ты чего, как маленькая. — Полина поставила тарелку в раковину, не доев. — Полтора года же нормально было. Я не понимаю, почему сейчас вдруг проблема.
Наталья вынула ложку из кастрюли, положила на подставку и только потом сняла фартук. Сложила его вчетверо, ровно, как складывала в лаборатории форму в последний день перед пенсией. Положила на табурет у стола — на тот самый, где утром сидела после прихода. Взяла сумку с вешалки. Сумка всегда висела на четвёртом крючке, так ей было удобнее.
— Завтра я не приеду. И послезавтра тоже. Найди няню — платную.
Полина подняла голову от телефона — он всё это время был у неё в руке.
— Мам, ты шутишь? У меня же работа, ты знаешь. В восемь совещание, какая няня за ночь.
Наталья открывала замок. Замок у Полины был тугой — надо было потянуть ручку на себя, и только потом поворачивать. Она научилась за это время.
— Мам!
Из комнаты зятя по-прежнему было тихо. Наталья знала три вещи разом: что он слышит, что он не выйдет и что Полина сейчас позвонит ему, как только закроется дверь, а он скажет что-нибудь спокойное, не глядя в её сторону.
Миша в детской завозился — услышал голоса. Заяц с откусанным ухом упал на пол, Наталья видела его из коридора через приоткрытую дверь. Она зашла, подняла зайца и положила рядом с подушкой, на левую сторону, как всегда. Миша поднял на неё глаза. Погладила его по макушке — кудри были тёплые со сна.
— Спи, солнышко.
Он поймал её руку обеими своими — двухлетней хваткой, от которой не отвязываешься без усилия. Она высвободила пальцы, один за другим, и вышла из комнаты.
Полина стояла в прихожей, телефон в руке, поджав губы.
— Мам, ну подожди. Ну давай без этого. Ты же понимаешь, что я не могу завтра не пойти.
— Понимаю, дочь.
Полина качнулась с пятки на носок, как делала в семь лет, когда ждала ответа на что-то важное.
— И чего ты тогда упёрлась?
— Того и упёрлась.
Наталья застегнула пальто на все пуговицы, включая нижнюю, которой обычно не застёгивала. Сегодня было холодно, и ей хотелось быть застёгнутой. Достала из кармана проездной, истрёпанный по углам, и посмотрела на него — как будто проверяла, что он на месте.
Дверь открылась и закрылась за ней одним движением. На площадке было тихо. Лифт пришёл пустой.
Уже в лифте она услышала — дверь квартиры Полины снова открылась. Голос Полины в коридор, не ей, а кому-то по телефону:
— Рома! Рома, ты слышишь? Мать ушла. Слышишь — и что, теперь она обиделась? Да найду я кого-нибудь, в конце концов. Истеричка. Я тебе говорила, к ней нельзя никак — всё близко к сердцу. Завтра в восемь у меня… да, знаю. Сама разберусь.
Из комнаты зятя донёсся его голос — ровный, не раздражённый, привычный. Он сказал что-то короткое, и было слышно, как он возвращает наушник в ухо: характерный щелчок провода о дужку. Потом дверь его комнаты закрылась обратно.
Лифт тронулся. Наталья ехала вниз и смотрела на своё отражение в металлической стенке — размытое, без лица. Проездной всё ещё был у неё в руке. Она убрала его в карман.
На улице шёл мелкий дождь. До автобуса оставалось десять минут. Лавочка во дворе блестела, шуруп на средней доске торчал, как торчал вчера и позавчера. Наталья прошла мимо — сегодня она не ждала здесь, сегодня она шла к другой остановке, подальше, где стоял ещё и троллейбус домой без пересадки.
В кармане пальто вибрировал телефон. Вынимать его Наталья не стала.
Позвонит ли Полина через два дня — она не знала. И хватит ли у неё сил сказать «нет» второй раз — тоже не знала. Она знала только, что сегодня сказала его один.
Этого пока хватало.
Если цените рассказы из жизни — на канале их много и все разные.